15:41 

большой фичковый пост

темная сестренка
Душою, Господи, я зол. Сжигает огонь греховный тело. Море, что я вместил в себе, утратило свой берег.
м!тревельян/дориан, натаниэль, м!кусланд, феликс/махариэль, PacificRim!AU, 3000 слов

1.

— Привет, — доброжелательно сказал Айдан, протягивая Дориану стаканчик кофе. — Осторожно, горячий.

Он был один, и Дориан, с трудом подавив нелепое желание оглядеться в поисках Натаниэля, сделал глоток и недовольно поморщился.

— Ты путаешь значение слов «горячий» и «обжигающий как пламя»?

Айдан издал смешок.

— Ты такой невероятно благодушный, потому что получил по ребрам?

— Ты мне сегодня не нравишься, — проинформировал Дориан. Он отчаянно хотел казаться недовольным — сам толком не зная, почему, — но волнительное предвкушение закипало внутри, требуя словесного излияния. — Ты все равно собираешься это спросить, так что давай-ка я сэкономлю нам время: да, я уверен, что это он.

— Он съездил тебе по ребрам, — заметил Айдан.

Дориан пожал плечами. Левый бок неприятно ныл, но пара таблеток обещала исправить дело. Дориан не любил боль, предпочитал по возможности избегать ее, но сейчас им всецело владела мысль о предстоящем дрифте. Четыре тренировочных боя вышли идеальными, как на демонстрации, — и именно поэтому Дориан заволновался и, конечно же, немедленно допустил ошибку, подставившись. Тревельян несколько раз извинился, прежде чем маршал Мак-Тир объявил по общей связи, что огласит решение в течение двух часов, — а потом извинился еще раз, сопроводив слова смущенной улыбкой, как будто он, а не Дориан, налажал, позволив себе начать сомневаться. Четыре боя вышли идеальными — но вдруг маршал сочтет, что пятый нивелировал их успешность?

Айдан смотрел так внимательно, будто знал наверняка, о чем Дориан думает.

— Я слышал, твой на первом спарринге сломал тебе нос — кстати, где он? — буркнул Дориан. — И если ты скажешь, что у вас был особый случай, я выплесну этот кофе тебе в лицо.

Айдан ухмыльнулся, кивнул в сторону ангара.

— Нам устанавливают винтовку Гаусса. Нейт, конечно, контролирует процесс — или так ему кажется.

— А ты почему-то болтаешься здесь, — заметил Дориан.

— Не мог упустить случая проехаться по поводу твоих ребер, — заверил Айдан, тепло улыбаясь.

С тех пор, как Дориан прибыл в Скайхолдский шаттердом, — два месяца назад — он ни разу не видел Айдана без Натаниэля. Даже сейчас тот прижимался спиной к переборке, ведущей в ангар, в стремлении быть как можно ближе к своему второму пилоту — и все-таки он был здесь, ждал, чтобы поболтать с Дорианом и вручить ему стаканчик переслащенного кофе.

— Я... спасибо, — неловко сказал Дориан. — За кофе. Я обжег язык, кстати.

— Не твой день, — философски заметил Айдан. — Или, может, как раз наоборот.

***

Два часа грозили растянуться на две бесконечности, и Дориан вместе с Айданом направился в ангар — шум пробивался даже сквозь наушники, но Натаниэль при их приближении обернулся и приветственно кивнул. Дориана всегда немного пугала мысль об устанавливающейся между пилотами связи — и неизменно влекла.

Оранжевые искры не долетали до пола, гасли в воздухе, бросая отблески на корпус «Серого Стража». Машина была уже старой — из тех, использование которых аукалось пилотам мигренями, а порой и повреждениями мозга, но «Страж» выдержал больше боев, чем любой другой егерь, став своего рода легендой. Дориан и сам заочно испытывал некоторое благоговение перед его пилотами — до того, конечно, как лично познакомился с этими придурками.

Когда техники сделали перерыв, Хардинг сняла очки и подошла к ним — лицо у нее блестело от пота, а руки — от машинного масла.

— Пришел посмотреть на малыша? — нежно спросила она у Дориана. — До меня тут дошел слух, что сегодня вы с ним познакомитесь поближе.

Этот «малыш» был самым большим егерем в ангаре, и Дориан всегда испытывал какой-то внутренний трепет, когда смотрел на него снизу вверх.

Мой, подумал Дориан и улыбнулся.

— Учти, тебе придется делиться, — хмыкнул Айдан — словно прочитал мысли.

Дориан подумал «мой» о Тревельяне — и улыбнулся шире.

***

...все оказалось совсем не так, как Дориан представлял себе. Ни симуляторы, ни обучающая литература, ни расплывчатые объяснения Айдана не передавали и сотой доли того, что он испытал, когда к его запястьям и щиколоткам подсоединили кабели , а шлем заполнил нейрогель.

Дориан ожидал, что это будет миг торжества — и когда они с Тревельяном шли к «Инквизитору», тот улыбался, словно тоже так думал. Дориану казалось, он совершенно готов довериться, впустить в свое сознание. Когда обратный отсчет закончился и Дориан провалился в пустоту — он на краткий миг ощутил восхитительное единение с другим человеком: тот доверял ему, беспокоился о его безопасности, верил в его таланты. Чувство было потрясающим, но потом они синхронизировались полнее — и Дориан испугался. Границы его тела и сознания словно стерлись — он ощутил что-то невыносимо чужое в самом себе, оно вплавлялось в него, грозясь необратимо изменить... Дориан инстинктивно попытался отпрянуть, спрятаться, и вот он уже стоял перед отцом, смотревшим на него с едкой смесью презрения и разочарования, юный и злой.

Когда их насильно вытащили из дрифта, Дориана немедленно вырвало.

— Извини, — хрипло сказал он Тревельяну, бледному и слегка дрожащему.

— Ничего, — с готовностью ответил тот. — Было терпимо. Мне говорили, многим тяжело дается первый дрифт... мы просто попытаемся снова, и у нас получится.

— Терпимо? — переспросил Дориан. Ему протянули бутылку воды, и он сделал несколько жадных глотков. — Я причинил тебе боль?

Тревельян потер затылок — должно быть, у него раскалывалась голова.

— Было неприятно, — нехотя сказал он. — Я пытался... пытался вытащить тебя, когда ты провалился. Но дело было не в воспоминаниях. Дело было во мне.

— Попробуешь сказать, что мы слажали по твоей вине — дам по лицу, как только меня перестанет тошнить, — пригрозил Дориан, но Тревельян упрямо покачал головой.

— Хорошо, что нас прервали. Мне кажется, я мог тебе навредить.

Дориан почувствовал приступ раздражения, хотя Тревельян, в общем-то, вел себя как гребаный джентльмен. Захотелось выйти на воздух, оказаться от него как можно дальше, дать себе немного времени, чтобы успокоиться, поглубже упрятать воспоминания об отце. Дориан буркнул что-то о головной боли и, едва с него сняли костюм, торопливо покинул ангар — не оглядываясь, продолжая кипеть раздражением.

На улице было прохладно, у перил курил Ренье — в одиночестве, если так можно было выразиться. Дориан сдержанно кивнул ему, испытывая тошнотворную смесь жалости и опаски.

— Провалили? — спросил Ренье. — Можешь не отвечать — и так видим.

Он редко разговаривал с кем-то после того, что случилось с «Черной Стеной», и Дориан, поплотнее запахнувшись в куртку, осторожно сказал:

— Мы все еще совместимы. Тревельян уверен, что у нас получится.

— Дело не в тебе, — равнодушно сказал Ренье, заставив Дориана вздрогнуть. — Ты зол — и поспешил от него смыться. Значит, он сделал что-то, от чего тебе пришлось защищаться. Твоему мозгу пришлось защищаться.

— И... что мне делать? — растерянно спросил Дориан. — Я доверял ему. Я был готов.

— Дело не в тебе, — повторил Ренье. — Он тебе не доверяет. Он не был готов.

***

— Он отказался, — заявил маршал без лишних предисловий, когда вызванный по общей связи Дориан явился в его кабинет. — Я, в свою очередь, отказался принимать его отказ.

Дориан выругался, виновато посмотрел на маршала — тот ответил понимающим взглядом — и покачал головой.

— Я с ним поговорю, — пообещал он. — Я... Не знаю, постараюсь убедить его.

— Ты уж постарайся, — буркнул маршал. — С двумя егерями шансов у нас маловато, а искать тебе второго — не проще, чем выдать замуж мою дочь. Жилой отсек номер N-24. Свободен.

Тревельян как будто ждал Дориана, но первым не заговорил, смотрел выжидающе.

— Ты знаешь, что «Инквизитор» — это второй вариант названия? — осведомился Дориан, и лицо Тревельяна вытянулось от удивления. — Сначала его хотели назвать «Щитом Создателя», но я сказал, что в таком случае откажусь участвовать в этом фарсе. Им пришлось прислушаться ко мне и придумать что-то поблагозвучней.

— Правда? — Тревельян улыбнулся, и Дориан весело покачал головой.

— Нет, не совсем. Они действительно передумали — но не из-за меня. Довольно оскорбительный факт, если подумать... Послушай, ты сам сказал, что нам стоит попробовать еще раз.

— Это было до того, как я проанализировал ситуацию, — с неожиданной строгостью сказал Тревельян. — Ты готов к дрифту. Я — нет. Тебе нужен другой пилот, тот, с кем ты будешь в безопасности.

— Мир на краю гибели — а ты больше беспокоишься обо мне? — удивился Дориан. — Знаешь, я думаю, что другого такого... второго пилота мне не найти.

— Ты не отступишься, а? — спросил Тревельян, и Дориан ясно понял — ему самому смертельно не хотелось отказываться от этого шанса.

— Ну, ты же позволяешь мне стоять здесь и уговаривать тебя, — заметил он. — Значит, у меня есть надежда.

Тревельян вдохнул — и медленно, протяжно выдохнул.

— Хорошо, — отрывисто сказал он. — Но если я...

— Если что-то пойдет не так — нас снова вытащат, — практично заметил Дориан, отстраненно, будто со стороны удивляясь тому, что говорит. Он был не из тех, кто всегда шел до победного, но сейчас его переполняла странная уверенность в собственной правоте — никогда в жизни Дориан не чувствовал подобного, и это ощущение ему нравилось. — Но я за тот сценарий, где все идет как надо, мы убиваем толпы кайдзю и становимся героями.

Тревельян смотрел на него, странно улыбаясь.

— Девяносто восемь, — сказал он и, когда Дориан, недовольный подобной реакцией на свою краткую, но — он был уверен — вдохновляющую речь, нахмурился, пояснил. — Маршал сказал, мы совместимы на девяносто восемь процентов. Сейчас во мне, видимо, говорят те два процента — ты упрям, как осел.

— Это только вишенка на торте, — заверил Дориан. — У меня масса других положительных качеств.

Тревельян рассмеялся, и Дориан вдруг ясно представил, как они везде таскаются вместе, будто Айдан с Натаниэлем, липнут друг к другу , как противоположные полюса магнита, и раздражают всех вокруг привычкой заканчивать друг за другом предложения.

Немного пугающая, эта мысль осела теплом в груди.

***

Вторая попытка походила на первую — Дориана обдало ощущением доверия-беспокойства-восхищения, а потом чужое «я» снова начало сметать его, и это было так же страшно, как в первый раз, но Дориан не позволил себе испугаться — и поддался.

Его окружал огонь.

Он стоял посреди обломков, возмутительно целый, и дышал запахом гари и тлеющих тел.

Он понятия не имел, кто он.

Потеря памяти подсказала та его часть, что была Дорианом; другая, безымянная, полная страха-тоски-горя жадно потянулась к ней, и Дориан с готовностью открылся, стремясь стать собой, обрести цельность...

Это не было больно — только неприятно. Как будто его дернули за шиворот, когда он потянулся обнять.

Стой-стой-стой, испуганно подумал Дориан. Мне надо...

Он стоял напротив себя, смотрел в свои глаза: синие-серые-синие. Ощущение чужого разума все еще было давящим, но нежелание навредить натягивалось между ними тонкой дрожащей пленкой. Он ощутил облегчение Максвелла он смог они смогли и услышал голос маршала, объявившего, что синхронизация прошла успешно. Грянули аплодисменты — и Дориан-Максвелл взглянул на ангар с высоты роста «Инквизитора».

2

Торжество-ликование-гордость, охватившие Дориана после того, как огромная тварь, покрытая шипами, рухнула в воду и с базы подтвердили , что она больше не встанет, были настолько ошеломительными, что он невольно усомнился — смог бы он выдержать их в одиночку? Дориан ощущал симпатию и расположение Максвелла как свои, невероятно нравился себе сейчас, был невероятно собой доволен.

— Отличные показатели, — сообщил маршал Мак-Тир, когда они вернулись в ангар. — Синхронизация почти стопроцентная. Предупреждаю, выход из дрифта может быть не очень приятен.

Не успел Дориан по-настоящему заволноваться, как его обожгло ощущением потери — фантомным, но от того не менее болезненным, — и он повис в креплениях, стараясь восстановить дыхание и чувствуя себя выброшенной на берег рыбой.

— Как я и сказал, — невозмутимо констатировал маршал. — Жду вас снаружи.

— Порядок? — спросил Тревельян, пока от его костюма отсоединяли кабели.

Дориан устало улыбнулся.

— Ага. Делаем первую зарубку?

— Варварство, — весело сказал Тревельян; его интонация настолько напомнила Дориану собственную, что он рассмеялся.

Когда они выбрались из конн-пода, колени и руки у Дориана слегка дрожали, но накатывающая слабость была приятной, как после изматывающей тренировки. Он чувствовал себя спокойнее, чем в дрифте — и с удивлением осознал, что охвативший их кровавый азарт по большей части принадлежал Максвеллу.

— Ты агрессивней, чем можно было предположить, изучив твои тесты, — весело заметил Дориан. — Хотя тот удар по ребрам должен был на что-то мне намекнуть.

Тревельян смущенно пожал плечами, которые сами по себе могли претендовать на звание произведения искусства , и Дориан торопливо отвел взгляд. Ему не хотелось, чтобы в следующем дрифте Максвелл уловил в его отношении оттенок сексуальности.

Айдан и Натаниэль, прикрывавшие их во время боя, уже разговаривали с маршалом, стоя неприлично близко друг к другу. Их нейроконтакт был настолько прочным, что Дориан небезосновательно подозревал: они сохраняют слабое подобие дрифта перманентно. Он невольно ожидал, что их связь с Тревельяном будет такой же, но за пределами конн-пода их отношения неловко замирали где-то на отметке «хорошие знакомые». Они научились гладко входить в дрифт, а сегодня — успешно выдержали испытание боем, но после разрыва нейроконтакта Дориан испытывал только глухое чувство одиночества — должно быть, один из неприятных побочных эффектов.

***

После душа и банки пива, преподнесенной Хиссрадом в качестве подарка по случаю «важнейшего события в жизни», Дориан вызвал по видеосвязи Феликса. Он готов был смиренно принять отсутствие отклика, но Феликс ответил почти сразу же и, судя по мокрым волосам, тоже едва закончил с омовениями.

— Дориан! — обрадованно воскликнул он. — Друг мой, как же я рад тебя видеть!

— Я тоже, — заверил Дориан, согретый столь бурным приветствием. — А где твой ребенок?

На лице Феликса отразилось неудовольствие.

— Он совершеннолетний.

Уже совершеннолетний, ты хочешь сказать.

— Ради любви Создателя, Дориан. Когда он стал моим вторым, ему было семнадцать, не пять.

— Так где он? — весело повторил Дориан и вопросительно приподнял брови, когда Феликс замялся с ответом.

— В душе, — нехотя пробормотал он.

Дориан мысленно поинтересовался у себя, удивлен ли он, и немедленно постановил: ничуть. Феликс был неизменно рационален и рассудителен — во всем, что не касалось его второго пилота, с которым они цапались с не меньшим пылом, чем дрались с кайдзю.

— Я всегда предполагал, что тебе нравятся женщины, — не удержался от шпильки Дориан. — Но вряд ли дело в том, что твой ребенок настолько достал твоего маршала, что был лишен запасов чистой воды в наказание. Не то чтобы я сомневался в его способности достать кого угодно...

— Позволь снова напомнить тебе, что он совершеннолетний, — кисло сказал Феликс.

Кажется, Дориан умудрился всерьез подпортить ему настроение; требовалось немедленно исправить ситуацию, и Дориан, перестав ухмыляться, спросил:

— Когда вы выходите из дрифта, ты продолжаешь чувствовать его? Тебе снятся его воспоминания, ты можешь предугадать, что он скажет в следующее мгновение?

Феликс обеспокоенно нахмурился.

— Дориан, у тебя проблемы с Максвеллом?

Проницательный ублюдок.

Отвечать на этот вопрос честно не хотелось, но Дориан не мог солгать — только не Феликсу — и нехотя признал:

— Мне кажется, что все не... может, отец был в чем-то прав насчет меня, — он почти почувствовал горечь на языке. — Каждый раз, когда мы выходим из дрифта, я безумно хочу заняться с ним сексом. Никакого духовного, мать его, единения.

— Ты ведь понимаешь, что Махариэль сейчас в моем душе не потому, что у него нет своего? — осторожно уточнил Феликс, и Дориан досадливо поморщился.

— Вы два года работаете вместе, и все эти два года ты души в нем не чаешь — и, судя по тому, что он не заколол тебя родовым кинжалом после того, как ты его обесчестил, это взаимно.

— Твоя реакция более чем нормальна, — менторским тоном заверил Феликс. — Сексуальное возбуждение естественно, учитывая, какой всплеск адреналина вызывает битва с кайдзю. Дориан, твое понимание нейроконтакта чересчур возвышенно и романтично. Совместимость, психологическая и физическая, не предполагает, что вы должны стать единым целым на веки вечные.

Он говорил так убедительно, что не поверить ему было сложно; Дориан невольно улыбнулся, и лицо Феликса тоже осветила теплая улыбка.

— А теперь, если ты меня извинишь...

— Я хочу знать все подробности, — заверил Дориан. — Напиши мне. Если хочешь, можно даже в стихах.

Феликс ухмыльнулся — никогда прежде Дориан не видел у него такого проказливого выражения лица — и выключил видеосвязь.

***

Солас, всегда доброжелательный и вежливый, неизменно вызывал у Дориана однозначную приязнь — тем удивительней было чувство смутной тревоги, накатившей во время планового осмотра. Дориан маялся им, как головной болью, пока Солас брал у Тревельяна кровь и проверял сохранность рефлексов.

Наконец, Солас закончил с ним, предложил леденец за хорошее поведение (Тревельян неожиданно согласился, потребовав клубничный, к вящему веселью Дориана) и, занося данные в падд, коротко бросил Дориану:

— Левая рука.

Дориан послушно закатал рукав, Солас шагнул к нему с инъекционным пистолетом — и Тревельян, до того мирно застегивавший рубашку, перехватил его руку.

На миг повисла неловкая тишина; потом Тревельян, смущенно покраснев, торопливо разжал пальцы.

— Извините, доктор, я...

— Не вы первый, — невозмутимо заверил Солас — запястье у него покраснело и обещало позже расцвести синяками. — Хоу, помнится, едва не сломал мне нос.

— Просто беда с этим Хоу и носами! — развеселился Дориан и, когда Тревельян бросил на него осторожный взгляд, подмигнул. — Можно подумать, он объявил им войну.

Дориан все еще смаковал наслаждение от возникшей ситуации, находя нездоровое удовольствие в мысли об агрессивном собственничестве, когда раздался сигнал тревоги.

***

— Жить будут, оба, — заверил маршал, когда выбравшиеся из конн-пода Максвелл и Дориан поспешили спросить о «Железном Быке». — Они удержались в дрифте , так что обоим досталось вполсилы. Да и вы со «Стражем» хорошо сработали. Сейчас Хисрадом и Крэмом займется Солас, но вечером можете зайти в лазарет.

Маршал похлопал их по плечам, что в его исполнении было жестом почти непозволительной сентиментальности, и направился в свой кабинет. Тревельян улыбнулся Дориану — в равной степени устало и удовлетворенно — и потянул за рукав, взяв курс на жилые отсеки.

— Я должен что-то сказать? — спросил Дориан, когда они дошли до его каюты — та, что принадлежала Тревельяну, была чуть дальше по коридору. — Нечто вроде «спасибо за хорошую драку»?

— Не обязательно, — заверил Тревельян, за плечо прижал Дориана спиной к двери — и поцеловал, как в тысячный раз.

Возбуждение, и без того неуместно острое, немедленно накатило с новой силой; Дориан приоткрыл рот, и дрожь от прикосновения чужого языка к его собственному продрала от затылка до крестца.

Нелепая мысль о необходимости обсудить что-то возникла и тут же пропала. Одной рукой Дориан обхватил Тревельяна за шею, второй попытался набрать код — не получилось, и пришлось развернуться к двери лицом, чтобы тут же почувствовать зубы на загривке.

Мигнула зеленая лампочка. Тревельян втолкнул Дориана в комнату, развернул к себе, снова поцеловал — непристойно, жарко, требовательно, вжался всем телом, от ключиц до паха, и Дориан словно вернулся в собственные шестнадцать, когда для того, чтобы кончить, хватало трения и нескольких поцелуев. Когда воздуха не осталось, Максвелл перестал терзать его губы и сделал мучительный шаг назад, чтобы стянуть майку и расстегнуть пояс на простых армейских штанах. Дориан попытался сделать то же самое, но если с майкой он справился без проблем, то ремень оказал сопротивление, вступив в сговор с дрожью в пальцах, рожденной видом почти обнаженного Максвелла: растрепанного, с потемневшими глазами и явно собиравшегося вытрахать из Дориана душу.

Они справились в четыре руки. Пряжка звякнула об пол, знаменуя поражение, и Дориан успел рвано вздохнуть, прежде чем губы Максвелла снова накрыли его рот.

***

Он стоял посреди обломков, возмутительно целый, и дышал запахом гари и тлеющих тел.

Сон, понял Дориан. Это сон, и к тому же не мой.

Среди огня и трупов вдруг наметилось движение. Дориан попытался что-то разглядеть в дыму — и увидел существо, похожее на кайдзю, но в разы меньше, антропоморфней. Существо смотрело на него несколько долгих мгновений, и наравне с липким ужасом Дорианом владело осознание: впервые к нему вернулось воспоминание о том, что было до, впервые он может заглянуть в прошлое и попытаться найти там ответы…

— Ты бессилен мне помешать, — сказала тварь. — Они пытались использовать эту силу, чтобы слепить из человеческого мяса непобедимую армию. Я обращусь к ней для другого. Я сотру их с лица земли. Мир заслуживает того, чтобы получить избавление — любым путем.

Воспоминания хлынули мутным потоком: стерильно-белые коридоры лабораторий, лого «BlackCity» на пластиковом стаканчике, тянущийся к запястью шнур капельницы, экраны с данными аномалии, собственная подпись под документом — напротив слова «доброволец», вертолет «Джустиния», давший по твари залп из ракетной установки…

Максвелл безотчетно прижал его ближе, не просыпаясь, и Дориан, вздрогнув, открыл глаза.



+тексты с зфб
квентин/фем!амелл, рейтинг R, ~2500 слов
отбечено Gianeya <3

Квентину девятнадцать, когда он впервые встречает Ревку — любопыствуя, она приходит на залитый солнцем двор Казематов, разглядывает прилавки, бросая на магов и усмиренных смущенные взгляды из-под длинных ресниц. Она ужасно, невыносимо красива в своем голубом платье, которое открывает взгляду тонкие щиколотки, и туфельках на маленьком каблучке; густые темные волосы ниспадают до поясницы, а на щеках у нее появляются ямочки, когда Ревка улыбается.

Когда она заговаривает с Квентином, он поверить не может своему счастью.

Когда она, опуская ему в ладонь монетку, легко касается пальцев Квентина своими, он осознает: отныне его сердце и он весь принадлежат ей.

Ревка становится в Казематах частой гостьей, и Квентин неизменно любуется ей, как совершеннейшим творением Создателя. Орсино говорит, что она ходит видеться с Эдриком, говорит, что она из богатой семьи, и ее родные ни за что не одобрят связи с магом, говорит, что Квентин слишком пристально смотрит. Орсино всегда все знает, очень любопытный и очень осторожный, и он наверняка прав, но для Квентина это не имеет значения.

Когда он видит Ревку, время начинает идти, когда она уходит — снова замирает; на всех витражах, у всех статуй, изображающих Андрасте — ее лицо.

Слух о том, что сестра Ревки сбежала с Малькольмом, тоже приносит Квентину Орсино. Кажется, тот немного завидует храбрости Хоука, немного осуждает его легкомыслие. Он добавляет, что на семейство Амеллов пала тень, и Квентина охватывает ужас от мысли, что Ревка не станет больше приходить в Казематы. Так и случается: на долгих два месяца Квентин перестает жить.

Потом он вновь видит голубое платье Ревки во дворе — теперь она улыбается реже, но горе делает ее еще прекрасней. О том, что у них с Эдриком роман, знают теперь почти все — кажется, даже некоторые храмовники, а может статься — и сам рыцарь-командор.

— Она от него беременна, — говорит Мауд, когда однажды они втроем, устроившись на кровати Орсино, делают задание для чародейки Мариссы.

Мауд — лучшая подружка Орсино, и Квентин воспринимает ее, как неизбежное зло.

— Кто? — спрашивает Орсино, кусая кончик пера.

— Эта Амелл, от Эдрика. В нашей спальне только об этом и говорят.

— А что Эдрик? — интересуется Орсино и виновато косится на Квентина.

Мауд пожимает плечами.

— А что он? Небось, от ребенка избавятся, даже если он удастся не в отца. Она же благоро-одная, и приносить ублюдков в подоле ей не пристало.

— Не говори так о ней, — требует Квентин.

Оба — и Мауд, и Орсино — поднимают на него глаза. Должно быть, что-то в его лице их пугает — Орсино бледнеет, а Мауд, наоборот, ярко краснеет.

— Хорошо, хорошо, — быстро говорит она. — Прости.

Чуть позже по Казематам разносится новый слух: ребенок родился мертвым.

***

Солоне Амелл пять лет, когда она замечает: стоит заплакать, и старшие ученики дадут тебе что-нибудь вкусное, Первый Чародей Ирвинг скажет «довольно, Грегор, ты уже довел ее до слез», а мальчишки начнут неловко переминаться с ноги на ногу и просить прощения. Впрочем, слишком часто прибегать к этому способу тоже не стоит — назовут плаксой и перестанут уважать, так что Солона плачет только тогда, когда иначе нельзя.

Но даже слезы не помогают узнать, кто ее родители — Первый Чародей Ирвинг утирает ее щеки платком, пахнущим тем же мылом, которым пользуется рыцарь-командор Грегор, и тяжело вздыхает.

— Знала бы ты, как часто мне задают этот вопрос, — грустно говорит он. — Но я действительно не знаю, Солона — тебя привезли из Киркволла, вот и все, что я могу сказать. Должно быть, твоя мать — чародейка Круга, как и ты.

Солона не знает, врет он или нет, но накрепко запоминает слово «Киркволл».
Через десять лет Солона обнаруживает, что улыбка подчас бывает действеннее слез. Она знает, что красива — об этом говорят другие девочки, об этом ей сообщают взгляды мальчиков. Каллен в присутствии Солоны и вовсе начинает вести себя как полный идиот: краснеет, потеет и заикается. Солоне нравится осознавать, что красота дает ей власть — чародейка она не очень искусная, только старательная. Впрочем, умение добиться своего и способность нравиться людям — куда полезней, чем возможность сотворить огненный шторм, когда ты заперт в Башне. После отбоя в спальнях рассказывают истории о Кругах, где храмовники творят с магами всякие ужасы, и Солона думает: Грегор не вечен, Ирвинг, способный утихомирить его одним движением руки — тоже.

Ей страшно за себя, за будущее, и она знает — глупый влюбленный Каллен нипочем ее не защитит.
Все меняется, когда в Башню приходит Серый Страж, Дункан. Он приносит с собой вести о скорой войне и уводит с собой Сурану, которого в унисон обожали Старшие Чародеи. Вскоре Солона впервые на своей памяти покидает Кинлох — она и множество других магов отправляются в Остагар. Большой мир оказывается прекрасен, полон звуков, запахов, людей. Солона думает о побеге каждый день, но знает о филактерии, затянувшей ошейник на ее шее.

Война приходится ей по вкусу еще больше.

***

Квентину двадцать шесть, когда Ревка выходит замуж — за него и не за него.

Квентин подарил ей кольцо — и не нужно ей знать, где он его взял. Она приняла подарок, и на ее щеках, извечно бледных, слабо зарозовел румянец. Квентин был так очарован, что, не сдержавшись, принялся осыпать поцелуями ее руки, и Ревка терпеливо снесла его ласки и назвала несчастным.

Квентину тридцать семь, когда она умирает, и мир перестает существовать.

В безвременье Квентин проводит год, пока не обнаруживает случайно старый фолиант в темной обложке, и на пожелтевших страницах он находит то, что снова заставляет время идти.

Его ученика зовут Эгмонтом — красивый парень, сын богатых родителей. С Квентином связался кто-то из его родни, предложил денег, если тот возьмется обучать паренька. Деньги были кстати — Квентин согласился.

Он думает о Киркволле, где в семейном склепе Амеллов лежит тело Ревки, каждый день. Но мертвеца не поднимешь — в этом он убедился почти сразу, едва сбежав из Круга. Он нашел в Клоаке дешевую проститутку, вручил ей серебряный, и она без слов последовала за ним в переулок, где Квентин быстро и аккуратно перерезал ей горло. Для чистоты эксперимента он взялся за дело не сразу — достать тело любимой, пока оно было свежим, у него никак не получилось бы.

На следующий день он уловил запах разложения, к третьим суткам кожа эльфийки позеленела, а смрад стал почти невыносим, и Квентин принялся за работу. С телом он мучился около недели, пока куски гниющего мяса не стали сходить с ребер. Он мог заставить мертвую женщину двигаться, даже дышать, но в его руках была безмозглая кукла. В конце концов, Квентин уничтожил результаты эксперимента — он вложил в труп так много магии, что тот продолжал извиваться, пока горел, а потом, когда лопнули удерживающие его веревки, попытался выползти из пламени, и Квентину пришлось поорудовать лопатой.

Умершая шлюха никого не волновала, но кто-то заметил Квентина в Клоаке, и тот, чудом не попав в руки храмовников, вынужден был покинуть Киркволл.

Эгмонта Квентин ничему не учит — он учится на Эгмонте. На этот раз перед ним стоит иная задача — попытаться уберечь тело от разложения, а если повезет — и обратить процесс вспять. Сперва он опаивает Эгмонта сонным раствором, потом ограничивается кляпом — чистота эксперимента по-прежнему превыше всего.

В конце концов, когда от Эгмонта остается лишь окровавленный, безрукий и безногий костяк скелета, Квентин достигает некоторого успеха. Обернуть процесс ему все же не удается — зато получается полностью его остановить. Рука с изящным запястьем и белой, нетронутой разложением кожей, лежащая перед ним на столе — лучшее тому доказательство.

Через какое-то время Квентин возвращается в Киркволл, не оставляя своих экспериментов. Иногда ему кажется, что он в шаге от успеха, иногда — что затея его безнадежна. Орсино шлет ему нежные, полные заботы письма, и он неизменно, сам того не зная, дает Квентину силы продолжать поиски. Он пишет о Круге, о смерти Мауд, о том, что стал Первым Чародеем, о Мередит, о книгах, которые Квентин просит достать.

Однажды Квентин получает от него письмо, начинающееся словами "Друг мой, то, что я расскажу тебе, вероятно, приведет тебя в крайнее волнение". К Орсино попала информация о судьбе дочери Ревки, не погибшей, но отправленной в Ферелден, в Башню на озере Каленхад. Орсино оказывается прав — известие приводит Квентина в крайнее волнение. У Ревки есть дочь — ее кровь, ее продолжение... Квентин знает, что у любимой были другие дети, но только эта девочка не принадлежит никому в этом мире.

На следующий же день он садится на корабль до Ферелдена. Судьба благоволит Квентину — маг по имени Ульдред, с которым ему удается связаться, отчаянно жаждет познаний в магии крови и многое готов сделать для человека, который даст ему искомое.

***

Солоне Амелл восемнадцать, когда Старший Чародей Ульдред озвучивает ей предложение, отказаться от которого невозможно. Он говорит, что отец Амелл ожидает ее за пределами Башни — Ульдред обязался доставить Солону живой и здоровой в его заботливые руки.

— Что вы хотите от меня? — спрашивает Солона.

— Не от вас, юная леди, — отвечает Ульдред. — Ваш отец настолько дорожит вами, что готов отдать нечто очень ценное в обмен на помощь.

Доверять ему страшно, не воспользоваться единственным шансом — глупо.

Взвесив все риски и возможности, Солона соглашается. Ульдред объясняет, что для того, чтобы выбраться наружу, она должна умереть.

Зелье оказывается сладким на вкус.

Солона не знает, как скоро она просыпается. В комнате тяжело пахнет лилиями; кто-то снял с нее туфли с мантией и укрыл тонким голубым одеялом. Последнее, что она помнит — обещание Ульдреда, что у храмовников будут задачи поважнее, чем сожжение ее тела.

Солона приподнимается на локтях — голова у нее кружится, во рту сухо — и встречается взглядом с человеком, неотрывно наблюдающим за ней.

Он бледный, совершенно седой и какой-то измученный. Солоне нравятся его глаза — светло-серые, с длинными ресницами; сейчас они влажно блестят.

— Ульдред сказал, вы мой отец, — шепчет Солона — она ничего не знает об этом мужчине, но от того, насколько она окажется важна для него, зависит ее будущее.

Человек на миг прикрывает глаза, как будто звук ее голоса причиняет ему боль.

— Это неправда, — отвечает он — тоже шепотом. — Но ты... ты действительно дочь Ревки, у тебя ее глаза, ее губы, ее волосы... ее кожа, ее тонкие пальцы.

Он поднимается из кресла и делает пару шагов к кровати, тянет руку, но не решается дотронуться. Солона сама подается вперед, навстречу его холодным пальцам — подушечки у них нежные, без мозолей.

— Вы хотите забрать меня из Круга? — уточняет Солона. — Вы ведь знаете, что уже не сможете вернуть меня обратно?

Мужчина нежно проводит пальцами по ее плечу, обрисовывает изгиб ключицы — это приятно, и Солона не возражает.

— Если ты позволишь, — шепчет он.

Смотрит он так, как будто не может на нее наглядеться, и Солона думает: пожалуй, это не глупый влюбленный Каллен, это куда как лучше.

Она смущенно улыбается.

— А лилии на столе, они для меня?

Лицо человека озаряет неуверенная улыбка.



В Ферелдене начинается Мор, и потому Квентин предлагает двинуться к орлесианской границе. Солона с восторгом соглашается — ей хочется увидеть так много мира, как только возможно. Квентин заботится о ней, словно она действительно его дочь, но смотрит так, как не пристало смотреть отцам. Солона позволяет ему расчесывать свои волосы и целовать пальцы, охотно принимает руку, когда они прогуливаются по улицам небольшого городка — первого в ее жизни.

Квентин рассказывает о Ревке Амелл, о Киркволле, о Казематах, об Орсино, о Недремлющем море, обо всем, о чем она ни попросит. Солона уверена — ему известно о мире и магии больше всех Старших Чародеев вместе взятых, и все его познания — к ее услугам. Впервые в жизни Солона чувствует благодарность — она знает, что Квентин любит ее, что именно такова и есть любовь, и от того, насколько бескорыстно его чувство, ей странно и приятно. Квентин нежен и ласков только с ней — с прочими он отстранен до высокомерия, и это Солоне нравится тоже.

В третьем по счету городке они задерживаются, и мальчишка по имени Гастон, считающийся первым красавцем, кладет на Солону глаз. Она поощряет его ухаживания, потому что ждет реакции Квентина, но тот безмолвствует и бездействует, и оканчивается все тем, что Гастон вжимает Солону спиной в стенку пивной — на заднем дворе никого, и он горячими руками лезет ей под юбку.

— Пусти, — смеется Солона. — Не хочу.

— Не бойся отца, он ничего не узнает, — бормочет Гастон, тиская ее бедра. — В первый раз, что ли? Да ты не зажимайся, я все сделаю так, что тебе понравится.

Солона упирается ладонями ему в грудь.

— Уйди, говорю, — мягко требует она. — Я пошутила, понятно? Ты мне не нравишься.

Гастон успевает еще раз поцеловать ее в шею, прежде чем Солона ощущает, что руки его становятся слишком горячими — а потом Гастон издает хриплый, булькающий звук — и взрывается, как перезревший плод. Как-то в Круг присылали дыни, и Каллен, заглядевшись на Солону, выронил одну, и та разбилась о плиты — выглядело похоже, разве что было меньше красного.

Квентин торопливо утирает лицо Солоны от горячей крови — судя по его виду, он ждет проклятий и криков. Солона облизывает губы. Она совсем немного испугана — и бесконечно восхищена.

— Он не сделал тебе больно? — тихо спрашивает Квентин.

Солона крепко обнимает его за шею и неумело целует.

***

Маленький постоялый двор носит название "Два шевалье". Квентин и Солона могли бы позволить себе что-то получше, но не желают привлекать внимание — городок полнят слухи о том, что местный барон связался с магами.

Это вовсе не слухи — барону требовалась помощь, а в награду он не только прилично заплатил золотом, но и подарил троих слуг. Квентин готов был к тому, что Солона передумает учиться магии крови, когда дойдет до дела, но девочка с самым сосредоточенным видом надрезала своей первой жертве запястья. Двух других Квентин использовал, чтобы продолжить свои исследования; Солона помогала ему, и хотя один из объектов пришлось использовать исключительно ради материалов, у них получилось буквально поднять эльфа из мертвых — существо вышло неловким, но не гнило и все понимало, хоть и не было способно испытывать боль. В конце концов, его пришлось уничтожить — огонь надежно сокрыл результаты эксперимента.

Солона не спросила, отчего Квентина так привлекают изыскания именно в этой области.

Ступени скрипят у Квентина под ногами. Хозяйка постоялого двора уверена: он — исследователь из Университета, путешествующий со своей дочерью, и разубеждать ее нет смысла. Квентин не знает, кто Солона для него на самом деле — вернувшаяся из мертвых Ревка или только заготовка для нее.

Лилии пахнут тяжело и сладко.

Солона сонно улыбается, когда он отворяет дверь, и лениво приоткрывает глаза.

— Они для меня? — спрашивает она.

Квентин знает эту игру. Он опускает букет в вазу — Солона наблюдает за ним, а потом бесстыже откидывает одеяло. Квентин в бессчетный раз оказывается порабощен белизной ее кожи, мягкими изгибами тела, нежно розовеющими горошинами сосков и темным, приглашающим взглядом.

— Иногда, — говорит Солона. — Когда кто-то умирает, я смотрю на тебя и думаю — если бы это был ты, мне было бы больно. Иногда я думаю о том, что это невозможно — ты ведь почти победил смерть, правда? Ты и мне не дашь умереть.

Она запрокидывает голову и плавно разводит ноги.

— Но сейчас я хочу не бессмертия, а чтобы ты был здесь, — она кладет узкую ладонь себе на живот, скользит ей ниже, прикрывая глаза, и Квентин путается в мантии, торопясь раздеться, словно мальчишка.

— Я люблю тебя, — шепчет он, целуя тонкую шею — Квентин не знает, чье лицо хочет увидеть, когда Солона опустит голову.

В руках живет лихорадочная дрожь, Солона обнимает его талию ногами, жадно целует в губы.

— Когда мы уедем отсюда, — шепчет она — Солона неизменно говорит о планах на будущее в моменты близости, и Квентин неизменно соглашается с ней. — Давай направимся в Киркволл? Твой друг Орсино помог тебе найти меня — нам нужно его отблагодарить.



м!тревельян/алистер, ~800 слов

Один сапог у Алистера в руках, а второй, вероятно, был похищен армией Корифея не иначе как для того, чтобы король Ферелдена вернулся в Денерим босым на одну ногу. «С целью дискредитировать власть», — сообщает внутренний голос с интонациями Аноры. «Потому что он злобный засранец» — поправляет его Алистер и бросает все силы на поиски сапога.

Действовать приходится тихо и осторожно, потому что на кровати под расшитым церковными сюжетами пологом спит владелец комнаты, и Алистер намерен трусливо сбежать, не вдаваясь в объяснения, а этот маневр не пройдет, если Инквизитор проснется.

Алистер, наверное, слишком громко думает, с ним бывает такая беда, и Тревельян хмурится во сне. Алистер замирает, удары собственного сердца заглушают прочие звуки. Инквизитор лениво переворачивается набок.

Алистер выдыхает и снова оглядывает комнату на предмет наличия сапога, и, слава Андрасте (пусть ее Вестник безмятежно спит дальше), тот обнаруживается на столе, посреди бумаг, каждая из которых, несомненно, имеет какое-то отношение к судьбе мира.

Воодушевленный сверх меры, Алистер крадется к вожделенному сапогу, а потом — к не менее вожделенной двери. Когда до счастья остается всего каких-то три шага, его догоняет хриплое: «Куда-то собрались, Ваше Величество?»
***

Тревельян сразу показался ему похожим на Кусланда — тот же твердый взгляд, решительные жесты и желание взять на себя ответственность за целый мир. Они бы точно друг с другом не поладили, сразу решил Алистер.

У них, пожалуй, даже носы были одинаковые.

А еще — с ними обоими Алистер мгновенно чувствовал себя бестолковым мальчишкой, лишенным и привилегий, и обязательств.

Совместные приключения никогда не заводили Алистера и Кусланда в одну постель; сперва было не до этого, а потом на горизонте нарисовался Зевран, любовь всей жизни и все такое, после чего Кусланд, надо заметить, стал куда более приятным в общении парнем. Алистера, говоря откровенно, мучало неясное любопытство, почти ничего общего не имевшее с вожделением; все, связанное с сексом, в юности казалось волнующим и будоражащим, но дальше несмелых фантазий о поцелуях он ни разу не заходил.

Но главное: Кусланд никогда не считался с Алистером как с королем, даже после того, как тот надел корону — и это было здорово. Алистер очень скучал по тому, чтобы к нему обращались не как к равному даже — как к подчиненному. Не было ничего удивительного в том, что Тревельян, признававший над собой лишь главенство Создателя (да и то, похоже, с некоторой неохотой), мгновенно вызвал у Алистера однозначную приязнь. В Редклиффе Алистер вел себя по-королевски, заслужил одобрительный взгляд Аноры, но тут же все испортил, когда Тревельян, усмехнувшись, сказал:

— Коль скоро с магами мы разобрались, и делить нам больше нечего, у меня к вам предложение. Не желаете поохотиться на венатори, Ваше Величество? Я слышал, вы хорошо знаете, за какой конец держать меч.

И Алистер, конечно же, с поспешной благодарностью принял приглашение под осуждающее молчание Аноры.

Следующая пара дней была лучшей за десять лет. Они мокли под дождем, дрались с венатори, мертвецами, демонами и гигантскими пауками, пили жутко пахнущее, но удивительно быстро согревающее пойло, Алистер едва не получил стрелу в горло — едва успел увернуться, и та попала в плечо, застряв в доспехе — и, выслушав от Тревельяна краткий душевный выговор, полный нецензурной брани, Алистер впервые за долгое время почувствовал — он счастлив.

Разумеется, когда Инквизитор предложил задержаться в Скайхолде на небольшую пирушку, Алистер согласился, не раздумывая.

Когда Инквизитор привел его в свои покои, — весьма впечатляющие, надо сказать, особенно понравился Алистеру балкон с видом на горы — угостил сладким антиванским вином, а потом принялся целовать, Алистер не нашел ни одной причины воспротивиться происходящему. За свою жизнь он успел побывать любовником лишь двух женщин, и обе хотели от него одного и того же — ребенка. Тревельян, по счастью, точно не имел подобных намерений — и явно знал, что делать в постели с мужчиной. Алистер прикрыл глаза и с удовольствием забыл о Ферелдене.

***

Алистер возвращается в Денерим, проведя в Скайхолде еще две недели.

Он то и дело оглядывается на замок; за эти две недели (и еще пару дней, что были до) он приобрел массу новых знакомых, ввязался в несколько бессмысленных авантюр, пару раз с душой подрался и пару раз от души напился. Помимо этого — он нашел друга. Больше, чем друга. Осознавать это странно, немного боязно — но упоительно. Осознавать, что наедине с Алистером Тревельян становится совсем другим, открыто рассуждает о политике, утомленно трет переносицу, громко смеется — и того слаще.

Алистер, конечно, заверил его, что, по крайней мере, в поддержке Ферелдена Инквизиция может не сомневаться.

Сказал (и роль выпитого вина в том, что у него возникла эта мысль, была не так уж велика), что сам явится с мечом, если потребуется.

Тревельян жарко, благодарно поцеловал его — а потом, когда Алистер уже задремывал на его постели, а сам Инквизитор писал кому-то очередные бесконечные письма — прямо и без обиняков заметил, что Ее Величество может не одобрить подобные планы.

Алистер сонно заверил, что с Анорой он как-нибудь справится.

Алистер возвращается в Денерим, готовый сдержать слово.



м!тревельян/дориан, рейтинг R, 800 слов

Дориан знал, что это плохая идея, уже в тот момент, когда соглашался принять в ней участие. Он готов был поклясться, что в деле как-то замешан Варрик — может быть, он навел Инквизитора на мысль, может, коварно подбросил одну из своих развратных книжонок, а может — опоил и заставил на крови поклясться, что Тревельян воплотит это безумие в жизнь (этот вариант звучал не очень реалистично, но почему-то нравился Дориану больше прочих — вероятно, виновата была тяга к драме). Слишком уж всезнающе проклятый гном ухмылялся, когда Тревельян приказал доставить подаренные очередным аристократом парадные храмовничьи доспехи в свои покои (то ли идиот не знал, что Инквизитор принял сторону магов, — это было вполне возможно, то ли жест задумывался как тонкий укол).

— Напоминают о доме, — с невиннейшим лицом заявил Тревельян, и Жозефина всплеснула руками, горячо и многословно разделяя его тоску по родным землям.

После того, как Леди Посол ушла отдавать распоряжения, Тревельян ласково коснулся губами щеки Дориана, шепотом изложил свой план, а потом так преданно заглянул в глаза, что Дориану ничего не оставалось, кроме как согласиться. Отворяя тяжелую дверь с громоздким медным кольцом, ведущую в инквизиторские покои, Дориан запоздало досадовал на эти синие глаза, творившие с ним ужасные вещи.

Тревельян, полностью облаченный в посеребренный доспех — даже шлем нахлобучил, паршивец — ожидал его, облокотившись на письменный стол. Дориан, поднимаясь по лестнице, невольно оценил позу — вероятно, бессознательно скопированную у Каллена — и злорадно подумал о том, чтобы как-нибудь обмолвиться об этом случае в разговоре с несчастным Командором.

Сапоги утонули в пушистом ворсе антиванских ковров, и Дориан направился к Тревельяну. Тот по-прежнему был недвижим, и сопротивляться искушению оказалось невозможно — Дориан подошел к нему со спины, приподнялся на цыпочки и легонько постучал по шлему.

Тревельян шарахнулся, врезавшись всем телом в стол — звякнула, опрокидываясь и заливая документы, чернильница, полетели на пол бумаги и перья.

— Дориан! — гулко донеслось из-под шлема. — Проклятье, в этом ведре ничего не слышно и почти ничего не видно!

Тревельян вернул чернильницу в вертикальное положение — документам этот трюк уже не помог, конечно, так что сделано это было, очевидно, исключительно для достижения чувства внутренней гармонии.

— Ты меня напугал, — пробормотал Тревельян. — Подкрался, как убийца. Я был уверен, что в спальне никого нет.

— Я развратная чародейка, мне положены всякие выходки, — парировал Дориан.

— Развратный маг! — поправил Тревельян — когда он поднимал голос, шлем отзывался легким эхом.

Дориан подавил желание утомленно потереть переносицу. Следовало сказать: я понятия не имею, как соблазнять тебя в этой железке — и, честно признаться, не очень хочу.

Или же набраться храбрости и спросить: за каким демоном тебе вообще это понадобилось?

Потому что, Создатель свидетель, секс и без нелепых выдумок (и подсказок Варрика, Дориан все еще был уверен в его полновесной вине) был хорош. Больше, чем хорош. Дориан считал Тревельяна девственником, готов был всему научить и даже испытывал от перспективы волнительное возбуждение, посылавшее мурашки по позвоночнику и оседавшее тяжестью внизу живота. Но Тревельян оказался из тех, о ком говорят, что недостаток опыта они с лихвой компенсируют энтузиазмом. Он не был стыдлив в постели, даже в самый первый раз, и Дориан с изумлением обнаружил, что из них двоих именно он испытывает проблемы с тем, чтобы сбрасывать смущение и неуверенность вместе с одеждой. Только прошлой ночью Тревельян, устроив его ноги у себя на плечах, впервые брал его языком, и Дориан, прижимаясь пламенеющей щекой к пахнущей цветочным мылом простыне, умирал от неловкости и осознания, что после того, как он кончит, торопливо уйти не получится, и губы, скользящие по яичкам и поджавшейся мошонке, будут потом целовать его рот. Поцелуи после секса казались Дориану чем-то пугающе интимным — как клятвы, как подтверждение того, что их связывала не только постель.

Воспоминания заставили дыхание потяжелеть, и Дориан свежим взглядом окинул доспех — но тот, как назло, все еще не вызывал к жизни порочных фантазий.

— Тебе не нравится? — гулко уточнил Тревельян.

— Нет, — честно выпалил Дориан. — Мне нравится то, что под этим доспехом, но сам он — не очень, и я понятия не имею, как мне изображать развратного мага, пытающегося соблазнить стойкого храмовника... проклятье, я чувствую себя глупо.

Тревельян глубоко вздохнул — выдох его живо напомнил Дориану шум ветра в каминной трубе — и снял шлем. Оказалось, он взмок под этим ведром — темные волосы прилипли к вискам.

— Вот и чудесно, — заявил Тревельян и взялся за застежки доспеха. — Будем считать, что ты уже соблазнил меня своей пламенеющей искренностью.

— И... я ничего не испортил? — уточнил Дориан.

Тревельян улыбнулся.

— Тебе придется сделать что-то по-настоящему ужасное, чтобы все испортить, — заверил он — пальцы его порхали так споро, что Дориан невольно залюбовался. — Очень, очень ужасное.

Напряжение, сжавшее внутренности в кулак, развеялось, оставив по себе лишь легкую дрожь.

— Это была идея Варрика? — уточнил Дориан, когда Тревельян подсадил его на стол и вжался бедрами, давая почувствовать собственную твердость — проклятый наблюдательный южанин, знавший, как за полминуты превратить Дориана из спокойного рассудительного мага в заходящегося стонами любовника.

— Нет-нет-нет, исключительно моя, — заверил Тревельян, подтверждая все подозрения, и, скользнув пальцами под мантию Дориана, прихватил, а потом легонько потянул вмиг затвердевший сосок.

С Варриком определенно стоило серьезно поговорить — но явно не сегодня.



каллен/м!лавеллан, рейтинг R, ~700 слов

Лавеллан не достает Каллену даже до плеча, неудобно запрокидывает голову, когда хочет посмотреть в лицо, делает на каждый его шаг три своих. Каллен может поднять его одной рукой — Инквизитор весит, как щенок мабари — и одной же рукой свернуть ему шею. Лавеллан неплох с луком — но в одном только Скайхолде найдутся стрелки искусней его; он младше Каллена вдвое, дурно читает, пишет печатными буквами.

Каллен боится его до смерти.

У Лавеллана длинные тощие пальцы, цепкие, как у зверька, и глаза (зеленые, как метка, зеленые, как разрывы) — зоркие, словно у ночной птицы. Лавеллан умудряется углядеть слабость в каждом, кого видит, кого разглядывает достаточно долго, достаточно глубоко — а потом запускает в душу свои хваткие пальчики и крепко сжимает.

Каллен уверен: в нем есть, за что ухватиться.

Жозефина называет Лавеллана странным мальчиком, Лелиана — талантливым юношей, Каллен (про себя) именует его чудовищем, но леди Тайный Канцлер часто повторяет: «нам не нужно его любить, нам нужно на него работать», и Каллен работает — как умеет, как может, как должен. У него неплохо получается, но однажды шпионы Инквизиции отыскивают лагерь Самсона, и Каллен знает, что не должен идти туда, и он идет туда (чтобы найти только мертвых и красную пыль).

— Мне очень жаль, — тихо говорит Лавеллан, пока солдаты с равнодушными лицами уносят тело Мэддокса. — Не знаю, хочешь ты слышать это от меня или нет... я знаю, я тебе не нравлюсь. Но мне жаль, что все так получилось.

Если сочувствие — тот крючок, на который Каллена можно поймать, он с жадностью набрасывается на приманку.

Лавеллан начинает заходить к нему в кабинет, иногда — по серьезным поводам, иногда — по надуманным. Он говорит Каллену то, что он хочет слышать (а порой — то, что совсем не хочет), обсуждает действия Инквизиции, пересказывает новости, просит заплести косу, умело разминает шею тонкими сильными пальцами (Каллен втайне млеет от удовольствия).

На балу в Халамширале, среди интриганов и высокородных проституток, Каллен вдруг видит Лавеллана в новом свете — мальчишкой, оказавшимся во главе огромной организации, но не умеющим даже толком зашнуровать сапоги. Каллен думает, как ему должно быть страшно в их огромном и чужом шемленском мире, и понимает — от Лавеллана не нужно защищаться, его нужно защищать.

После бала Каллен находит его на балконе, чтобы извиниться — Лавеллан пьян, похоже, впервые в жизни; Каллену приходится наклониться, чтобы дать ему ухватиться за свои плечи.

— Так-то лучше, — бормочет Лавеллан и целует его.

Каллен сам себе напоминает оголодавшего пса, только вместо кости — возможность близости, и он может рискнуть, и он рискует.

Лавеллан начинает проводить ночи в постели Каллена, когда дела не уводят его из Скайхолда — они просто спят вместе, и Каллен не решается сказать, что чужое присутствие прогоняет кошмары, а потом оно перестает помогать, и он каждую ночь просыпается от собственных криков, а Лавеллан (бесконечно понимающ и добр) твердит: «он тебе не нужен, ты же знаешь, он тебе не нужен», и однажды Каллен соглашается: «мне нужен ты».

Со временем кошмары терзают его все реже, виски перестает ломить, и Каллен понимает — они почти победили. Поцелуи и объятья становятся все жарче, и Каллен не знает, как так получается, что однажды они подталкивают его к краю. Ужасно стыдно, еще не отдышавшись и бормоча извинения, искать чистое исподнее, но Лавеллан не кажется ни разочарованным, ни оскорбленным.

— Бык мне кое-что дал, — бормочет он Каллену в грудь, когда тот возвращается в постель. — Но я пока... боюсь, наверное. Торопиться не будем, ладно?

Каллен поспешно заверяет, что торопиться нет нужды, однако уже следующей ночью он стягивает с Лавеллана просторную рубаху, оглаживает его бока и бедра ладонями, прослеживает темные узоры валласлина языком, любопытно прихватывает маленькие соски губами. Лавеллан извивается, поверхностно и тяжело дышит, а когда Каллен решается взять его член в ладонь — вздрагивает и улыбается. От доверия и нежности Каллену трудно дышать.

Той же ночью Лавеллан настаивает на том, что хочет научиться ласкать его ртом, и это совершенно необязательно, но кто Каллен такой, чтобы отказываться. Он кончает от пары прикосновений языка к обнаженной головке, и — Создатель! — как же он благодарен и счастлив, когда целует Лавеллана, не в силах приказать своему телу перестать дрожать.

Когда Лавеллан засыпает (он доверяет ему безмерно), Каллен целует его в висок и думает: если любовь — это ошейник, он не против его носить.


@темы: м!Тревельян/Дориан, м!Тревельян/Алистер, Сут - графоман, Квентин/фем!Амелл, Каллен/м!Лавеллан, Dragon Age

URL
Комментарии
2016-05-25 в 15:56 

Gianeya
Homo homini lupus est...
находя нездоровое удовольствие в мысли об агрессивном собственничестве
мне в принципе от дрифта, ментального контакта и разделенных на двоих снов и так крышу сносит, а тут еще и собственничество так отлично вписалось! сгорела нахрен на этом моменте :heart:

слово выпало

2016-05-25 в 16:20 

темная сестренка
Душою, Господи, я зол. Сжигает огонь греховный тело. Море, что я вместил в себе, утратило свой берег.
Gianeya, я даже не знаю, считаю я это милым или жутким :-D т.е. я руководствовалась мыслью, что подсознательно мы реагируем на доктора как на угрозу, это сознание нам говорит, что он хороший, а дрифт - скорее связь сознаний и подсозанний, но все равно это выглядит как НИКТО НЕ ТРОГАЕТ МОЕГО МУЖИКА КРОМЕ МЕНЯ :lol:

мне в принципе от дрифта, ментального контакта и разделенных на двоих снов и так крышу сносит
а ты думаешь чья это вина, что я написала эту аушку? :-D сначала соулмейты, теперь это!
поправила, спасибо.)

URL
2016-05-25 в 16:50 

Gianeya
Homo homini lupus est...
слава цареубийце, НИКТО НЕ ТРОГАЕТ МОЕГО МУЖИКА КРОМЕ МЕНЯ
вот понимаешь, меня же и прет от подсознательного собственничества даже больше, чем от сознательного. типа, чел головой понимает, что все нормально же, никто на его мужика не покушается, доктор делает свое дело - но инстинкты! инстинкты прут наружу!
при этом я разграничиваю чувство собственничества с ревностью - и последнюю как раз не очень люблю, но, подозреваю, что эта тонкая грань существует только в моей голове :-D

а ты думаешь чья это вина, что я написала эту аушку?
*скромно гордится*

2016-05-25 в 21:51 

feyra
• EVIL LAUGHTER •
— Хоу, помнится, едва не сломал мне нос.
— Просто беда с этим Хоу и носами!

:lol::lol::lol: до слез просто

НИКТО НЕ ТРОГАЕТ МОЕГО МУЖИКА КРОМЕ МЕНЯ
ТАК ТОЧНО
СГОРЕЛА

о необходимость обсудить
очепятк!

БЛИН
СУТ
ТЫ ОПЯТЬ
ТОЛЬКО ЗАВЕРТЕЛОСЬ К КОНЦУ А ТЫ УЖЕ ЗАКОНЧИЛА
ждать ли нам третьего продолжения? :lol::lol::lol::heart::heart::heart::heart::heart::heart::heart:

блин чет я так сгорела по этому ау, так сгорела, просто из рук принимаю огонь этот

2016-05-26 в 01:23 

gerty_me
если что-то несовершенно, это не значит, что оно не прекрасно (с)
Оооо, продолжение да ещё какой! Горячее и дерзкое такое!
Солас врач , ыыы
А кто в Железном Быке пилоты?

2016-05-26 в 01:38 

темная сестренка
Душою, Господи, я зол. Сжигает огонь греховный тело. Море, что я вместил в себе, утратило свой берег.
Gianeya, это тот самый кинк, который "выглядит как абьюз, но не абьюз" :heart:

при этом я разграничиваю чувство собственничества с ревностью - и последнюю как раз не очень люблю, но, подозреваю, что эта тонкая грань существует только в моей голове
я тоже разграничиваю. собственничество - это когда ты хочешь, чтобы человек принадлежал только тебе, а ревность более конкретна и не перманентна - к определенному человеку или еще чему. мне нравится и то и другое :heart:

feyra, ХОУ ИСТРЕБИТЕЛЬ НОСОВ
ждать ли нам третьего продолжения?
я так хочу остановиться, но герти кидает мне гифки себастьяна стена, пробуждающие сексуальность :lol: к сожалению, нужно продумать подобие сюжета :с

блин чет я так сгорела по этому ау, так сгорела, просто из рук принимаю огонь этот
я даже не знала что мне это нравится а теперь все
дрифт вот это вот
:weep3:
:heart::heart::heart::heart:

gerty_me, Горячее и дерзкое такое!
:-D
А кто в Железном Быке пилоты?
бык, которого тут зовут хиссрад, и крем.)
спасибо :heart:

URL
2016-05-26 в 01:41 

gerty_me
если что-то несовершенно, это не значит, что оно не прекрасно (с)
А ещё Феликс такой очаровательный ^__^а кто у него был первым?

2016-05-26 в 01:51 

темная сестренка
Душою, Господи, я зол. Сжигает огонь греховный тело. Море, что я вместил в себе, утратило свой берег.
gerty_me, ох, феликс, боль моего сердца
второй - это в смысле "второй пилот", они просто сокращают для удобства.) предполагается, что ситуации, когда выживает только один пилот, очень редки - и заканчивается все плохо, типа как с ренье, у которого раздвоение личности.
очень жаль, что в игре мало тевинтерцев, сложно придумать других пилотов их шаттердома :з

URL
2016-05-26 в 02:29 

Vergo
Love is under your will only.(c)
О БОЖЖЕ, Я ОЧНУЛАСЬ, ЗАЧЛА, И ТЕПЕРЬ ТОЖЕ ХОЧУ ГОВОРИТЬ КАПСОМ!

СУТ, ЭТО БОГИЧЕСКИ! ПИШИ ЕЩЕ, БОЛЬШЕ, НЕ ОСТАНАВЛИВАЙСЯ НИКОГДА
:crazylove::crazylove::crazylove:

Все эти люди в твоем исполнении такие прекрасные, и божже, дрифт это же такой невероятнонеобъятный кинкище, что я просто хочу чтобы это все продолжалось, и продолжалось и продолжалось:crzdance:

Феликс и Махариэль - это так внезапно. Но очень мило.
Солас врач!:heart: ааааааа! Столько всего вкусного, просто не знаешь за что хвататься.

Уф, эта аушка определенно сделала мою ночь.:red:

2016-05-26 в 16:13 

темная сестренка
Душою, Господи, я зол. Сжигает огонь греховный тело. Море, что я вместил в себе, утратило свой берег.
Vergo, :alles:
СПАСИБО ТЫСЯЧУ РАЗ :heart:

Феликс и Махариэль - это так внезапно.
для меня тоже. но... *косит глазом

дрифт это же такой невероятнонеобъятный кинкище
ДА
НЕОЖИДАННО
НЕВЕРОЯТНО

Уф, эта аушка определенно сделала мою ночь.
и мне жизнь
:heart::heart::heart::heart:

URL
   

Массаракш

главная