21:03 

драбблы с фб

темная сестренка
Душою, Господи, я зол. Сжигает огонь греховный тело. Море, что я вместил в себе, утратило свой берег.
dishonored
омп, тиг мартин, обыватель, джен
Гретта умела делать амулеты из костей, знала заговоры и проклятья, мешала из трав отвары — затворяющие кровь, усыпляющие боль, закрывающие глаза. В деревне ее боялись будто самого Чужого, но случись что — шли на поклон. Джастин доводился ей племянником, и на него бросала отсветы грозная слава тетки — ссориться с ним не хотели, дружить, впрочем, тоже. Когда Джастину исполнилось всего только семь, Гретта начала потихоньку открывать ему тайны своего ремесла, и каждому ее слову Джастин верил безоговорочно — да и как иначе?

Душными ночами тетка рассказывала о том, как устроен мир. Гретта говорила так убедительно, так горячо — Джастин сам не понял, когда успел поверить, и как вера обратилась в намеренье, а намеренье облеклось в действие. В девять его забрали из дому, и Джастин знал с нерушимой уверенностью — он направляется в Белый Утес, чтобы сделать то, что не сможет никто другой.

Ни голодовка, ни бессонные ночи, ни истязания плоти не были достаточно сильны, чтобы Джастин забыл о шепоте Гретты. Его признали достойным, выдали китель и маску, и даже воспитатель скупо улыбнулся, выражая довольство. Джастин с готовностью притворился Смотрителем, не позволяя себе ни вслушаться в песни амулетов, ни коснуться резцом гибкой кости. Он научился терпеть разъедающую боль, скручивающую внутренности всякий раз, как начинали надсадно скрипеть шарманки, и только волкодавы не верили ему и скалили желтые клыки.

Мартин (худощавый Смотритель с острыми скулами и улыбчивым ртом) говорил: это потому, что ты их боишься.

«Очень», — врал Джастин.

В Аббатстве не умели дружить, но Мартин был слишком беспокойным, слишком живым — ему хотелось. Поклонение Чужому вызывало у него не страх или брезгливость — но что-то, отдаленно напоминающее любопытство, хоть и не такое острое, как дела мирские. Мартин любил знать то, чего не знали другие, — и Джастин надеялся извлечь из него ту единственную тайну, которая интересовала его самого, но вскоре убедился — Мартину ничего о ней не известно.

Тогда, давно, Гретта говорила, перебирая бусы из костей на впалой груди: в музыке Смотрителей есть сила — почти такая же, как та, что дает своим избранникам Чужой. Все потому, что когда-то Аббатство пленило половину Его души — и теперь держит на привязи, сосет силы, будто речная пиявка.

Еще она говорила: у тебя, дитя мое, особое чутье. Быть может, Он рассчитывает именно на тебя.

Джастин не отчаивался, не терял веры и был в своих поисках спокоен и терпелив.

В кабинет Верховного Смотрителя его вызвали после особенно удачного рейда; честолюбивый Мартин сперва сердился, потом ухмыльнулся, похлопал по плечу. Джастин вошел в просторную комнату с широким столом, чтобы выслушать ничего не значащие слова поощрения, — и застыл. Еще подходя к двери, он ощутил легкую боль внизу живота, решил было — похлебка была негодной. Свою ошибку Джастин осознал, едва переступив порог, — он ясно почувствовал чужое присутствие, но в этом ощущении не было ничего от легкой мути в голове, возникавшей у святилищ, и странного, томного состояния, что вызывали амулеты. Мир был реален до боли: свет, льющийся из высокого окна, казался обжигающе ярким, звуки музыки (настоящей, не из шарманок) — почти физически осязаемыми, запах вина — до непристойности пьянящим.

Верховный Смотритель заговорил, Джастин моргнул — и вдруг на мгновение увидел Его, стоящего в углу кабинета. Видение тут же исчезло — и не успел Джастин понять, не пригрезилось ли ему, как Кемпбелл резко выпрямился (свет бил Верховному Смотрителю в спину, скрадывал черты лица) и спросил другим, не своим голосом:

«Ты один из его

Прищурившись до того, что едва различал мир меж ресниц, Джастин мог видеть фигуру за спиной Кемпбелла, положившую руку Верховному Смотрителю на плечо. Джастин не был уверен, задал ли он вопрос вслух, прошептав его онемевшим ртом, или настолько громко подумал, но Кемпбелл вновь разомкнул губы, отвечая:

«Я — Обыватель, и это — мое Аббатство».
смотритель, плакальщик, джен
Генри не видел брата с двенадцати лет, наверное, давно забыл лицо, но помнил, конечно же, имя. Когда отыскал — не мог наглядеться, начувствоваться, наговориться. В узком проулке воняло мочой, стена пестрела богохульными надписями; они не сразу решились коснуться друг друга, разделенные десятью годами и расстоянием в полшага. Лоуренс, наверное, думал что они сделали с моим братом в этом Аббатстве, и неловкость хрящом натягивалась между ними. Наконец, Генри захлебнулся словами — и тогда Лоуренс поднял руку к его лицу, коснулся маски, спросил: снимешь? Генри повиновался с неловкой поспешностью, и, стоя перед братом с открытым лицом (словно голым и безоружным), ждал приговора. Лоуренс молча раскрыл ему объятья.

За той встречей потянулись другие: в подворотнях и переулках, заброшенных домах с заколоченными окнами и притонах, пропахших пивом и рвотой — ни одна из них не длилась более получаса, но мысленно Генри многократно переживал каждую заново. Он носил воспоминания, как иные смотрители — костяные амулеты: присвоенные нечестивым путем, слишком ценные, чтобы отказаться от них.

...в бывшей портной выбиты окна, а на деревянном манекене с отвалившейся головой намалеван красный крест. Лоуренс встречает Генри объятьями; его тело — горяченная плоть и хрупкие кости, а Генри весь — ремни и пряжки, металлические пуговицы и жесткие мышцы. Генри зарывается носом в светлые волосы, чувствуя, как удары чужого сердца отдаются в его груди; отстраняется немного нехотя, чтобы взглянуть в лицо. Лоуренс красив, как арфа со снятыми струнами. Когда струны еще были целы — Генри ревновал к каждой девчонке, ненавидел любого, кто мог претендовать хоть на кроху внимания; теперь Лоуренс — только его, и это — хорошо, единственно верно.

Генри прижимается губами к щеке брата, пробуя на вкус его кровь, и Лоуренс опускает алые стрелочки ресниц, делясь чумой, как теплом.
корво/тиг мартин, слэш, рейтинг R
Хэвлок любит поговорить — звучание собственного голоса, очевидно, доставляет ему удовольствие. Пендолтон жадно слушает, и глаза у него блестят, как у маленькой крыски; Мартин кивает, когда чувствует, что от него этого ждут. У виски янтарно-желтый цвет и привкус дыма — родной брат того благородного напитка, глоток которого призван был вывести из игры Корво Аттано.

— Я знаю, что вы трахаетесь, — брезгливо сказал Хэвлок, когда решение об отравлении уже было принято.

Мартин сумел не вздрогнуть.

— Полагаю, сложно утаить что-то в столь небольшом пабе, как этот, — признал он.

— Это точно, — согласился Хэвлок. — Не утаивай.

Ему неоткуда было знать, что Мартин думал о том, чтобы сдать подельников Корво, — он осмотрительно не доверял свои планы ни бумаге, ни аудиографам, — но у старого волка, похоже, действительно было чутье, присущее заматеревшим зверям и опытным убийцам.

— И не думал, — заверил Мартин.
В Аббатстве многие нарушали запреты, шестой — ничуть не реже прочих, но Мартин опасался, что связь с кем-то может ему навредить и поневоле блюл целомудрие. В «Песьей яме» донести на него было некому; Корво был еще молод, красив и опасен в той степени, когда это скорее приятно волнует, чем заставляет всерьез беспокоиться.

Они оба не умели флиртовать, и потому легко обошлись без словесных прелюдий.

— Помочь? — спросил Мартин, когда вернувшийся с задания Корво, пропахший кровью и порохом, расстегивал многочисленные пряжки своего облачения.

— Да, — ответил Корво.

Спустя десять минут он пробормотал Мартину в шею:

— Te deseo. Здесь?

В годы разбойничьей юности Мартин знался с одним серконосцем — от него он выучил, как будет на серконосском «да», «нет», «отвали, ублюдок», «сколько стоит?» и «отсоси мне». Мартин попробовал последнее, — с вопросительной интонацией, — и Корво хрипло рассмеялся.

— Брат Мартин, — сказал он, плечами раздвигая Мартину бедра. — У вас грязный рот — и нечестивые помыслы.

Мартин отчего-то полагал Корво человеком, почти чуждым радостям плоти, — и неожиданно выяснил, что болтовня о распутных южанах оказалась не таким уж преувеличением. Он толком не понял, как очутился на пахнущих дешевым порошком простынях; пальцы Корво, внутри и снаружи, заставляли дрожать и сквозь зубы втягивать воздух, а губы, за пару мгновений до того восхитительно тесно сжимавшие член, теперь нацеловывали его рот.

Мартину не хотелось целоваться, хотелось дать — он шире раздвинул ноги, и Корво торопливо забормотал что-то на серконосском; Мартин счастлив был, что не понимает ни слова.

Разгоряченный желанием, Корво стал выглядеть моложе, счастливее. Мартин протянул руку, погладил уродливый шрам у него на плече, и Корво не стал отстраняться — только повел пальцами так, что у Мартина потемнело в глазах, и он кончил — до нелепости быстро.

— Брат Мартин, — прошептал Корво — Мартин едва расслышал его сквозь собственные судорожные вздохи. — Мы только начали.


У виски янтарно-желтый цвет и привкус дыма. Мартин делает скупые глотки и думает: когда же подействует проклятый яд?

Хэвлок, не знающий о том, что его переиграли, похоже, ждет того же. Корво — надо полагать — уже добрался до маяка. Мартин даже заготовил фразу, которой он все объяснит юной Императрице:

«Заговор лоялистов», — скажет он. — «Распался по причине неразрешимых противоречий».
китобой/смотритель, слэш, рейтинг R
Когда Рино «мелькнул» на подоконник, Юлиан уже ждал в глубине комнаты: сидел на кровати, уткнувшись носом в потрепанную книгу. Маску он не снял, и был весь из себя такой строгий и серьезный, что желание немедленно нахлынуло остро и душно.

— Заждался? — поддразнил Рино, спрыгивая на пол.

Юлиан педантично заложил страницу и убрал книгу в сумку — небось, какая-нибудь аббатская болтология о том, как правильно застегивать пуговицы и делать под маской зверское лицо.

— Ты задержался, — невыразительно сказал Юлиан. — Сегодня я не могу позволить себе потратить на тебя еще больше времени.

Он поднялся с кровати и направился к двери — будто и правда вознамерился уйти, засранец. Рино «мелькнул» ему за спину, обхватил рукой поперек груди, второй подцепил и аккуратно снял маску.

— Я сказал...

— Я слышал, что ты сказал, — Рино уже знал цену таким словам, наслушался. Он сунул руку Юлиану под китель, который немедленно собрался на животе «гармошкой», и прижал ладонь к паху. — А еще у тебя стоит, и врешь ты похуже, чем Верховный Смотритель — ну, какие твои годы.

Юлиан дернулся, и Рино на миг испугался — вдруг переборщил? — но под рукой было все так же твердо, и, когда он чуть сжал пальцы поверх грубой ткани, Юлиан зашипел сквозь зубы.

— Пошел ты, — выдохнул он — видать, тоже соскучился, обычно словестные прелюдии выходили у него помногословней.

Рино ловко расстегнул пуговицы на форменных штанах, залез пальцами под исподнее, и Юлиан выгнулся — кажется, даже на носочки привстал — едва не приложившись затылком о фильтр противогаза. Рино успел отдернуть голову, но в праве выругаться себе не отказал — впрочем, Юлиан, кажется, не услышал. Обычно он заводился до смешного быстро, и этот раз не стал исключением — вздохи у него стали рваными, бедра задрожали, и Юлиан то и дело чуть подавался ими вперед, пытаясь плотнее прижаться к ладони.

— Ну, — буркнул Рино, развернул Юлиана за плечо и толкнул спиной к стене. — Раз уж ты никуда не идешь — помоги-ка мне с одеждой.

Пока Юлиан послушно стаскивал с него противогаз и разбирался с тугой пряжкой перевязи, Рино расстегнул ему пуговицы от верха до низа, сперва на кителе, потом на рубашке, и не удержался — прижался к бледной, как у всех рыжих, коже ртом, прихватил губами светло-розовый сосок. То ли Юлиан был редкостным чистюлей, то ли их в Аббатстве в принудительном порядке гоняли мыться, но пах он всегда чистотой и мылом — и только в первый их раз от Юлиана (тогда — просто Смотрителя) несло потом, кровью и порохом.

Юлиан, подрагивая под губами Рино, разобрался наконец с пряжкой — перевязь шумно рухнула на пол — а потом взялся за ремень, и тот поддался почти сразу.

Раздеваться полностью было, как всегда, некогда — да и незачем. Рино выпустил изо рта покрасневший сосок и притерся к Юлиану уже всем телом, грудью к груди, пахом к паху, толкнулся бедрами, проехавшись головкой по чужой мошонке — и чуть не кончил тут же. Все-таки слишком долго они не виделись.

— Сдох ты там, что ли? — прошипел Юлиан.

— Не дождешься, — пообещал Рино — ничего остроумнее в голову не шло, когда вся сила воли уходила на то, чтобы немедленно не обкончать Юлиану бедра. Случись такое — ублюдок ему до конца дней не забудет. — Смакую момент.

— Будешь смаковать в той дыре, в которую уползешь, — прошипел Юлиан; Рино крепко держал его за бедра, не давая двигаться — а хотелось, видать.

— Обожаю, когда ты говоришь гадости, — шепнул Рино, хорошенько толкнулся бедрами и откровенно застонал — до того хорошо было. — Вечно делаешь вид, будто тебе это меньше всех надо... без перепалки в койку не идешь. Как будто стыдишься, что хочешь трахаться. Хочешь меня.

Юлиан замер — не так, как замирал за секунду до оргазма. Рино глянул на него из-под ресниц, облизнул губы и добавил, снова проехавшись членом между бедер:

— Хочешь, чтобы как сейчас... или даже больше — чтобы я тебе засадил. Твою мать. Я тоже хочу, — взгляд у Юлиана сделался темным, жарким, и Рино глаз не мог оторвать от его лица. — Говорят, это больно... но ты ведь потерпишь, ради меня? Тебе понравится. Я сделаю так, что понравится... Глаза Чужого, совсем бы тебя не отпускал, пока не разложил и не оттрахал так, что...

Дыхания не хватило — Рино подавился воздухом, когда Юлиан нетерпеливо втиснул руку между их телам и неловко сжал оба члена. Пальцы у него дрожали и скользили по смазке. Рино наклонился к нему, требовательно прижался губами к губам, и Юлиан поддался, приоткрыл рот. Рино накрыл его руку своей, сжал — и его захлестнуло жаром.


— Если увижу китобоя во время патрулирования, разбираться не стану — стану стрелять, — предупредил Юлиан, застегивая последнюю пуговицу.

Рино, устроившийся на расшатанной койке — хорошо, что до нее дело не дошло, развалилась бы под ними, как пить дать — лениво махнул рукой.

— Как скажешь. Главное, сам не подставься.

Юлиан помедлил мгновение, прежде чем надеть маску — у Рино внутри будто что-то натянулось, почти болезненно — и вдруг изрек:

— Пусть судьба убережет тебя от взгляда Чужого.

— Да ты, никак, шутишь? — восхитился Рино, и он был уверен — прежде, чем спрятать лицо за оскаленной рожей, Юлиан и впрямь улыбнулся.

deus ex
адам дженсен/меган рид, девочки, гет и джен
Меган ласково зовет его по имени, прижимается мягкой грудью к спине. Когда Адам разворачивается и вытягивает поясок из ее халата — почему-то смущается. Потом говорит: «Нет-нет, все хорошо». Адам подсаживает ее на столешницу, целует округлое колено. Складки ткани отливают перламутром.
Меган говорит: «Я так счастлива, что ты со мной».
Адам целует ее розовые губы и думает: я тоже.

Меган говорит: «Самое лучшее в отпуске — это то, что не нужно ходить на работу».
Адаму кажется, он не отдыхал целую вечность; дни и ночи наполнены сексом, просмотром нелепых, незапоминающихся фильмов, вечерними распитиями Кьянти и разговорами, возвращающими в прошлое — до аугментаций, Панхеи и прочего дерьма.
Они снова заводят собаку — очаровательного, будто из рекламного ролика, щенка, который доверчиво лижет Адаму черные ладони.
Электронная почта завалена спамом от неизвестного отправителя — больше дюжины писем, где среди числовых кодов то и дело мелькает господи-дженсен-мать-твою-дженсен.
Маленькая ложка дегтя в банке тягучего, как внезапно вернувшееся лето, меда.

«Дженсен, — говорит Меган как-то утром. — Я знаю, ты способен уничтожить все, к чему прикасаешься, но чем провинился тостер?»
У нее чужие интонации; Адам спрашивает, сглотнув ставшую вдруг вязкой слюну: «Мэг, что случилось?»
Лицо Меган выражает одновременно испуг, растерянность и вину. Потом — ничего, как экран погасшего монитора.
«Мне страшно, Адам. Иногда мне кажется, что ты не любишь меня».
В голосе Меган — полном грусти, тоски и опаски — снова чужие интонации.
Адам целует ее розовые губы и думает: мне тоже.

Дни и ночи Адама наполнены сексом, просмотром нелепых, незапоминающихся фильмов, вечерними распитиями Кьянти и разговорами, возвращающими в прошлое — и есть в этом что-то тягостное, что-то неправильное. Приятное безделье становится тоскливым; Адам звонит Шарифу, но тот требует восстанавливаться и отдыхать. Звучит он немного фальшиво, как тренер проигравшей бейсбольной сборной, но, кажется, откуда-то знает, что Адама то и дело мучает сильная головная боль.
На почту постоянно приходит новый спам — десятки пожалуйста-дженсен-пожалуйста, держись-держись-держись и давай-же-сынок, теряющиеся среди чисел.
«Я разберусь, мальчик-шпион», — обещает Меган.
По ночам, лежа в его объятьях, она шепчет: «Пожалуйста, скажи, если я тебе наскучила».
Адам просит Меган не говорить глупостей, но ему отчаянно кажется, будто он забыл что-то важное.

Очередной приступ мигрени накатывает на Адама внезапно и так остро, что его рвет прямо посреди кухни.
Меган плачет, обнимая его; Адаму настолько плохо, что голос ее звучит для него хором. Сквозь звон в ушах он различает какую-то бессмыслицу: «прости нас, отец, только не оставляй нас, пожалуйста, не оставляй нас, все, что захочешь, только не оставляй нас!», а потом вдруг — резкое «только попробуй сдохнуть».
Боль уходит волнами, постепенно; Адам сглатывает желчь и поднимается, опираясь на руку Меган.
Он все еще посреди собственной кухни, но он начинает вспоминать.
адам дженсен, фрэнк притчард, джен, смерть персонажа
Адам просыпается как выныривает, захлебывается паникой, как водой; простыни липнут к телу, гладко скользят по ногам, опутывают, душат — и поддаются с треском, когда Адам вырывается из них, как из объятий приставучей шалавы.

Пальцы, когда Адам находит кнопку инфолинка, дрожат, и останься он человеком — были бы на ощупь как лед, но Адам — не человек, и руки у него комнатной температуры.

На часах полчетвертого — за окном темнота перетекает в робкий серый рассвет — и у Фрэнка, конечно же, раздраженный тон; Адам прикрывает глаза, вслушиваясь в знакомые интонации, и в груди разжимается, теплеет.

— Может, я просто соскучился, Фрэнсис, — говорит он и ощупью ищет на тумбочке сигареты.

Адам представляет, как Фрэнк закатывает глаза, но в его прощальной фразе столько неприкрытого беспокойства, что тянет под ребрами.

«Я хочу убить тебя сам, так что постарайся не умереть, Дженсен».

— Я живучий, — заверяет Адам и открывает глаза.

В початой бутылке у постели выпивки всего на два пальца.


Девочка, живущая по соседству, часто одалживает Адаму покурить. Как-то раз, когда у нее была лишь одна сигарета, они разделили ее на двоих в упоительном молчании: Адам никогда не любил много говорить, Валери не говорит вовсе. Отвечая добром на добро, Адам носит ей нейропозин — благодаря этому он знает, как будет на языке жестов «спасибо».

— Спасибо, — говорит Адам, когда очередной кошмар выгоняет его в курилку.

Валери молча закрывает пачку, выбрасывает окурок и оставляет Адама одного. Ее аугментации цокают по полу, как каблуки. Сенсорная кнопка инфолинка отзывается на прикосновение, будто ласковая любовница.

— Привет, Фрэнсис, — говорит Адам, разглядывая оранжевое от искусственного освещения небо. — Я снова соскучился.

«Отлично, Дженсен. А теперь неприятная новость — знаю, ты будешь удивлен, но ты не единственная проблема в моей жизни. Доктор Кеннек уже ждет...»

— Черт бы тебя побрал, — говорит Адам и тушит сигарету открытой ладонью. — Черт бы тебя побрал.


— Нам всем его не хватает, — говорит Шариф, и глаза у него грустные и злые, как у получившего по морде хищника. — Знаю, прошло совсем немного времени, но... Адам, прошу тебя, поговори со мной.

Адам выключает видеотрансляцию; говорить ему не хочется. На дне стакана пусто, как в голове, — Адам крошит его в пальцах и отбрасывает остов донышка.

«Воспроизвести звуковую запись от 07.11.27?»

Интерфейс светится оранжевым, как кончик сигареты; Адам выбирает «да» и закрывает глаза, чтобы не видеть ничего.

«Отлично, Дженсен. А теперь неприятная новость — знаю, ты будешь удивлен, но ты не единственная проблема в моей жизни. Доктор Кеннек уже ждет. Он обещал, что замена чипа не займет много времени. Чертов имплантат вконец меня достал. Надеюсь, ты в состоянии прожить без меня два часа? Учти, я хочу убить тебя сам, так что постарайся не умереть, Дженсен».
адам дженсен/фрэнсис притчард, слэш, рейтинг R
Музыка гулко бухает внутри, как второе сердце; Фрэнк жмурится, пряча глаза от полос голубого и фиолетового света, и слизывает с губ острый привкус текилы.

Ничего такого: просто он сидит на диванчике в вип-зоне модного клуба, и Дженсен, уже расстегнувший ему ширинку, сжимает член Фрэнка через трусы.

— Ты больной, — шипит Фрэнк, и господи, как же у него стоит, несмотря на то, что он порядочно набрался.

Дженсен трогает языком мочку его уха и просит:

— Раздвинь ноги шире.

«Ну конечно, размечтался», — говорит гордость Фрэнка, но самоконтроль обреченно разводит руками, и Фрэнк подчиняется.

Идея пойти в клуб, конечно, принадлежит Дженсену. «Не хочу, чтобы ты заскучал со мной», — со смешком сказал он, и Фрэнк обреченно подумал, что Дженсен, очевидно, дебил, если думает, что с кем-то вроде него можно заскучать. К несчастью, этот дебил обладал умением совершенно сбивать с толку поцелуями и пользовался им без всякого чувства меры; завтрак перетек в секс на кухонном столе, а после Фрэнк попросту забыл, о чем они говорили до — и вот теперь расплачивается, внутренне замирая всякий раз, когда кто-то поворачивает голову в их сторону.

— Не волнуйся, Фрэнсис, — шепчет Дженсен, обводя большим пальцем головку, и Фрэнк сжимает зубы, тяжело дыша через нос. — Никто не заметит, даже если ты кончишь прямо здесь.

Фрэнк хочет сказать, что, возможно, никто не заметит и если он грохнет Дженсена прямо здесь, но тут этот дивный ублюдок медленно проворачивает запястье на триста шестьдесят градусов, и у него темнеет перед глазами.

Алкоголь и возбуждение будто вытягивают из тела все кости; Дженсен сжимает ладонь сильнее, касается губами кожи за ухом, шепчет его имя, и от щек Фрэнка, наверное, можно прикуривать — но никто ведь на них не смотрит, всем наплевать, верно?

Дженсен тесно обнимает его, пробирается второй рукой под рубашку, зажимает сосок между средним и указательным пальцем; Фрэнк шепчет «черт-черт-черт» и невольно дергает бедрами. Невыносимо жарко, волосы липнут к шее, и Фрэнк все еще в ужасе от мысли, что они привлекут чей-то взгляд, и кто-то увидит, во что его превращает Дженсен...

Дженсен прихватывает горящее ухо губами и просит Фрэнка кончить; зажимает ладонью рот, гася вскрик, когда его встряхивает всем телом.

...он выглядит одновременно возбужденным до одури и удовлетворенным, пока Фрэнк пытается отдышаться, и сам застегивает ему ширинку.

— Полминуты, — говорит Фрэнк. — Дай мне полминуты — и у нас будет отвратительный пьяный секс в общественном туалете. Чтобы ты, мать твою, со мной не заскучал.

Дженсен, многозадачный ублюдок, умудряется одновременно самодовольно ухмыляться и целоваться.
адам дженсен/фрэнк притчард, слэш, рейтинг R, россыпь кинков
Выдох оседает на стекле мутью; Адам дышит Фрэнку в шею, и выбор между «что ты там возишься» и «убери руку» не так-то очевиден.

— Убери... — все-таки начинает Фрэнк и давится — Адам проталкивает ему в рот пару гладких черных пальцев.

На вкус они как пластик; пластик же, как известно, вовсе не имеет вкуса. Адам прижимает язык, оглаживает с обеих сторон, и Фрэнку хочется отвернуться от своего мутного отражения; возбуждаться от подобной херни каждый раз немного стыдно.

«Гребанный фетишист» — думает Фрэнк, прикрывая глаза — это в равной степени относится к ним обоим.

Когда Адам расстегивает его ремень, пуговицу на джинсах и — в два рывка — все время заедающую ширинку, Фрэнк уже не рвется протестовать. Ладонь Дженсена кажется почти прохладной, и Фрэнк безотчетно подается бедрами назад. Адам бормочет «нет уж, не сейчас» — и черт разберет, о чем он, но пальцы его стискивают Фрэнка с несколько излишним энтузиазмом.

Фрэнк невнятно выражает свое недовольство — и Дженсен тут же становится невероятно ласковым; этот баг Фрэнк обнаружил у него раз на третий.

Впервые они переспали прямо в офисе — если можно так назвать невнятную возню с расстегнутыми ширинками. У Дженсена выдался плохой день; в такие дни он обыкновенно встречал сарказм Фрэнка угрюмым молчанием. Так же угрюмо он сказал «ты меня заебал», поймал запястье Фрэнка и почти в танцевальном па развернул его, уткнув бедрами в край стола и горячо прижавшись со спины (правды ради — подобный сценарий Фрэнк пару раз прокручивал в воображении, когда дрочил). Фрэнк попытался выдать что-то, сочетающее в себе «да пошел ты», «совсем свихнулся?» и «я тебя в порошок сотру», но Дженсен повторил сакральное «ты меня заебал» и бескомпромиссно сунул ладонь ему в трусы.
Потом, когда оба кончили, и Фрэнк никак не мог унять послеоргазменную дрожь, Адам сказал: «прости».

Наверное, Фрэнку стоило сказать, что он давно немного неровно дышит к Дженсену (на «немного» его гордость была еще согласна), что хреновое состояние с редкими вспышками просветления, в котором пребывает Адам, ему совсем не нравится, и что им, может, стоило бы выпить вместе.

Фрэнк сказал: «я не в обиде».

Ну, справедливости ради, он действительно был не в обиде.

За первым разом последовал второй, за ними — еще пять; Фрэнк неизменно давал Дженсену формальный повод, и Дженсен неизменно изображал, что ведется. Фрэнк узнал, что Адам совершенно не реагирует на «дай», «пусти» и «я сам», но мгновенно подчиняется, стоит произнести «пожалуйста», очевидно боится причинить боль, любит целоваться и, похоже, имеет какую-то нездоровую фиксацию на его губах.

— Пожалуйста, — просит Фрэнк, едва Адам вытягивает пальцы у него изо рта, оставляя влажный след на подбородке. — Я тоже хочу тебя трогать.

Адам медлит пару мгновений, а потом дает ему развернуться. Фрэнк тут же прижимается губами к строгой линии рта и, пока Адам влажными пальцами поглаживает его копчик, кладет обе ладони на плечи — туда, где кожа и мышцы переходят в киберпротезы. Фрэнк был бы не против изучить все его аугментации с дотошностью специалиста — настолько не против, что одна только мысль заставляет теснее прижаться бедрами, — но Адам никогда не раздевается полностью, гребанный стыдящийся своего тела ублюдок.

— Ты обычно так много болтаешь, — говорит Адам, размыкая поцелуй; хрипотца в его голосе кажется прямо-таки непристойной. — Но такой тихий, когда я тебя трахаю.

— Это претензия? — спрашивает Фрэнк и вздрагивает всем телом, когда гладкий палец аккуратно проходится прямо по головке.

— Да, — говорит Адам. — Нет. Неважно.

Фрэнк невольно отворачивается, когда Адам обхватывает его почти на всю длину, и чужая ладонь мгновенно ложится ему на подбородок. Ах да, еще одна странность в бесконечном списке тараканов — еще в тот самый первый раз Дженсен потребовал: «смотри на меня».

Фрэнк смотрит, злясь и краснея, краснея и злясь, и пытаясь шире развести ноги, что не так-то просто в полуспущенных джинсах — и все-таки не упускает момент, когда глаза Адама начинает заволакивать муть желания. Он тянет руку и наконец касается его; момент высчитан безупречно — и Адам не возражает против прикосновений.

— Все-таки да, — хрипло говорит он. — Это была претензия.

У Фрэнка не получилось бы, не будь он так возбужден, но он бормочет «ага, да, понял, только не прекращай двигать рукой», хрипло требует «хочу внутрь, давай, черт, пожалуйста!», стонет «Дженсен, я сейчас, о господи, нет, нет, я не могу подождать», выдыхает «Адам, о боже, Адам» и устало признается: «я боялся, что следующего раза не будет».

Последнее — откровенно лишнее, понимает Фрэнк мгновением позже.
Дженсен приглаживает волосы и спрашивает:

— У тебя кофе есть?

А может, и нет.
адам дженсен и мемы инсайда, стеб
Жара разливалась над Детройтом, как виски — по липкой столешнице в баре; делать не хотелось решительно ничего, и меньше всего — идти на работу. Дженсен сделал логичный вывод, что высокие температуры не могут благотворно сказываться на населении, а следовательно — нужно быть готовым ко всему, и поэтому принял стратегическое решение защищать диван собственным телом.

Кондиционер работал на полную мощность (Дженсен открыл было окно, но на улице какой-то тип безутешно и неутомимо орал «Valera!», и, вытерпев минут десять, Дженсен окно закрыл). На экране телевизора безупречная Элиза Кассан рассказывала о девятилетнем вундеркинде откуда-то из Англии, и Дженсен с удовольствием провел бы день в ее нетребовательной компании, но в баре закончилась выпивка, и то же самое могло случиться с терпением Шарифа, с десяток звонков от которого Дженсен уже отклонил.

Хуже всего было то, что на работе его ждал Притчард. Не то чтобы Дженсен его ненавидел, но Притчарда было как-то чересчур много. В условиях суровой действительности Дженсена больше всего заботили драмы, социальные и не очень, а Притчард откровенно мешал на них сосредоточиться.

Преодолевая непреодолимое, Дженсен все-таки выбрался на улицу. Детройт будто вымер — исчез даже тип с Valeroi, и только в раскидистых кустах под балконом первого этажа наблюдалось какое-то подобие жизни. Путь до штаб-квартиры «Шариф Индастриз» показался бесконечным, будто коммунистические диспуты — но Дженсен преодолел его, как топорно идущий и неуклюжий, но очень упорный труп, ни разу не отклонившись от курса.

У стойки рецепшен его встретил удивленный Притчард.

— Ты что здесь делаешь? — поинтересовался он.

Дженсен давно догадывался, что Притчард слегка не в себе — видимо, теперь жара довершила то, что начала мать-природа.

— Я здесь работаю, — мрачно напомнил он.

Лицо Притчарда приобрело характерное для него злобно-ехидное выражение, и Дженсен немедленно вспомнил о своих подозрениях, что Притчард произошел на свет от противоестественного союза человека и крайне ядовитой змеи.

— Уже нет, — заявил Притчард. — Шариф должен был позвонить и сообщить, что мы нашли тебе замену. Помнится, ты просил об увольнении.

— Я об этом не просил, — огрызнулся Дженсен.

— Это звучало как «отъебитесь все от меня, и желательно навсегда», — любезно напомнил Притчард. — Новенький неплох — аугментаций у него поменьше, чем у тебя, только рука, зато он работает за еду. Единственная проблема — уничтожил все холодильники на этаже. Но, по крайней мере, он не читает чужую почту, — лицо Притчарда приобрело несколько задумчивое выражение. — Впрочем, возможно, он просто не умеет читать.

Похоже, все было уже решено; Адам подавил желание сплюнуть под ноги так, чтобы непременно попасть на притчардов ботинок.

«Уеду куда-нибудь далеко, — мстительно подумал он. — Например, в Мурманск. Там, по крайней мере, холодно. Всегда».


Путь на Мурманск лежал через многие, многие мили — и на этом пути было множество баров. В одном из них (третьем по счету, все еще в Детройте) к Дженсену подсел парень, лицо которого не вызывало никаких приличных ассоциаций, и угостил его выпивкой.

— Слушай, — сказал парень, когда волшебная сила водки преобразила его лицо до того, что на него стало возможно смотреть без содрогания. — Я тут ищу одного человека. Ты не знаешь, где Фрэнсис?

black sails
чарльз вейн, джек рэкхем, джен, преканон
Во рту было сухо и кисло. Чарльз перевернулся на спину (ребра аукнулись ноющей болью), сел, растирая лицо ладонями, пошарил рядом с лежаком. Фляга долго не находилась ощупью, потом под пальцы попал ремешок, и Чарльз торопливо потянул за него, обнял ладонью гладкий кожаный бок, выдернул пробку и зажал горлышко зубами.

Вода была теплой, но Чарльз выпил все — и почувствовал себя лучше. Его еще слегка мутило с похмелья, но ничто не избавляло от тошноты лучше хорошей драки; Чарльз поднялся, по-собачьи потряс головой, прогоняя остатки сна, и выбрался на улицу, одним широким шагом перемахнув три рассохшиеся ступени.

Утренний Нассау частенько бывал тихим. На крыльце публичного дома дремала всего одна девчонка, у входа в примолкшую таверну крутила хвостом здоровая блохастая псина. Привычно, почти неощутимо пахло гниющими на солнце рыбой и фруктами. Это сонное, ленивое спокойствие невероятно бесило. Тич ушел в море дней десять назад, может — больше, обиделся за пьяную драку, будто шлюха, которой недоплатили, и прозябающий на суше Чарльз унимал жгучее раздражение пойлом и потасовками. Пару раз его здорово поколотили, но на Чарльзе все заживало, как на собаке; Тич тоже иногда говорил, что он порой напоминает злющего недокормленного пса.

Девка на пороге борделя рассеянно приподняла голову, когда Чарльз заглянул в таверну: в углу Черный Сэм что-то обсуждал со своими парнями, кое-где, на лавках и на полу, дрыхли те, кто вчера не смог уйти или кому некуда было идти, мальчик-негр уныло возил по полу грязной тряпкой.

— Ищешь кого-то, парнишка? — спросил один из тех, кто был с Черным Сэмом.

Другой тут же заметил:

— Да это выкормыш Тича. Тебе кто так рожу расквасил, а?

— Хочешь, и тебя так же разукрашу? — радушно предложил Чарльз.

За столом засмеялись. Тот, что признал Чарльза, посоветовал с презрительным добродушием:

— Не зарывайся, щенок.

Он был мужиком крепким, еще не старым — хорошо. Чарльз не любил драться с теми, кто не мог толком дать сдачи.

— И все? — спросил он. — Ничего получше придумать не смог — слишком занят был тем, что ссал в подштанники?

Мужик побагровел и полез бы из-за скамьи, если б его не придержал за плечо друг. Черный Сэм глянул на Чарльза светлыми глазами и негромко сказал — веско, словно мог напугать или осадить:

— Мы заняты делом, Вейн. Иди отсюда, или, клянусь, я тебя пристрелю.

— Стреляй, — предложил Чарльз и сплюнул себе под ноги.

Черный Сэм сердито дернул плечом, но к пистолету не потянулся. Чарльз скривил губы — пустой блеф он презирал, а слова, не подкрепленные делом, считал уделом людей никчемных.

— Капитан Беллами! — звонко окликнули из-за одного из столов; Чарльз невольно обернулся — и сразу признал Джека Рэкхема, нескладного и тощего, всегда слишком чистого и слишком болтливого.

Удивительно вовремя он проснулся (а может статься, и вовсе только прикидывался спящим) — и явно не собирался оставаться в стороне. Однажды Чарльз подсобил Джеку — не нарочно, но с тех пор тот вбил в свою дурную башку, что им стоит держаться вместе.

— Джек Рэкхем, — представился он, вытянувшись во весь рост. — Понимаю, вы раздражены настойчивостью Чарльза, капитан Беллами. Он имеет свойство появляться не вовремя и в дурном настроении. А вот в извинениях он не очень хорош — но я готов принести их за него.

— А мое раздражение, вызванное тем, что лезешь не в свое дело — понимаешь? — огрызнулся Чарльз.

Джек улыбнулся — и воровато стрельнул глазами в сторону Черного Сэма. Чарльз с удивлением осознал: он боялся заряженного пистолета, и все равно зачем-то влез, куда не звали. У Чарльза были знакомцы, которые могли прикрыть в драке — но ни один не встал бы между ним и Черным Сэмом, рискуя получить пулю. Разве что Тич — но Эдвард Тич не боялся ни Бога, ни дьявола. Джек Рэкхем даже драться толком не умел — это Чарльз знал наверняка, — и все же встал с ним рядом, и случись что — огреб бы по полной. Чарльз вздохнул, понимая: драки не будет.

— Ладно, — буркнул он и добавил уже через плечо, направившись к выходу: — Мы уйдем.

Чарльз был уверен: прежде чем вернуться к деловой беседе, за столом о нем скажут много нелестного. Ему было плевать.

Джек уважительно поклонился и вышел следом; улыбка его из напряженной, испуганной, стала довольной донельзя.

— Ты чего от меня хочешь, Рэкхем? — спросил Чарльз, и Джек ответил сразу, будто ждал этого вопроса всю жизнь:

— Стать твоим квартирмейстером.

Чарльз расхохотался. Джек покраснел — обиделся, наверное, — неловко переступил с ноги на ногу, быстро сказал:

— Или хотя бы место в твоей команде.

— У меня и корабля-то нет, — фыркнул Чарльз, отсмеявшись.

— Однажды появится, — уверенно сказал Джек. — Вряд ли хоть кто-то в Нассау в этом сомневается.

Смотрел он на Чарльза, как на единственный шанс, как на последнюю монету, и совершенно точно не врал. Чарльз не привык думать о будущем — а оказалось, кто-то спланировал ему будущее за него. Подумалось: иметь свой корабль было бы недурно. Иметь рядом Джека... это тоже могло оказаться чем-то неплохим. Он, конечно, болтун и почти не умеет драться, но...

Чарльз помотал головой; тяжелая бусина, вплетенная в косичку, больно ударила по губам. Не стоило жарить зайца прежде, чем он был пойман.

— Ладно, — пробормотал Чарльз. — Будет корабль — там и поговорим.
джеймс флинт/джон сильвер, слэш
Люди любят поговорить о тех, кто обладает властью, пускай даже жалкими ее крохами, любят перемывать кости тем, кто стоит выше них — хоть на ступень, на полступени даже. В приюте, как только гасили свечи, шепотом передавались сплетни о том, что сестра Джоанна бегает в домик садовника после заката, а сестра Абигейл прикарманивает часть денег, которые выделяет приюту Вдова (никто не знал ее имени, но все сходились во мнении, что богатая леди, порой приезжающая в приют, — вдова, иначе и быть не может); болтали, что сестра Генриэтта в молодости была шлюхой, а юная сестра Беатриса — переодетый юноша.

О Джеймсе Флинте много говорят за глаза; ходят слухи, что в Лондоне капитан пристрелил какого-то лорда (конечно же, из-за женщины) и бежал в Нассау, спасаясь от правосудия, что под пьяную руку он кого-то забил насмерть, что трахнул колдунью, владеющую магией вуду, но чем-то ее обидел — и теперь член у капитана встает только в полнолуние.

О том, что Флинт любит мужчин, команда не болтает — до этого Сильвер доходит своим умом и прячет догадку, как золотую гинею на дно сундука, доверху набитого всяким хламом. Сам он никогда не был с мужчиной и изменять своим привычкам не собирается, но Флинт — если продолжать метафору — вдруг извлекает монетку на свет, поигрывает ей, незаметно для остальных, ловя солнечные блики острыми гранями, и Сильвер не может удержаться — со смесью опаски и острого любопытства тянется к ней: дай.

Капитан целуется жестко только поначалу; Сильвер слышал, что в содомском грехе мало удовольствия, но много боли — это оказывается правдой лишь отчасти.

О Джоне Сильвере говорят: пройдоха, каких поискать, откуда взялся — никто не знает, но есть у него где-то жена с детьми – а может статься, и не одна; говорят, однажды он обокрал капитана Флинта, да так ловко, что тот не пристрелил его – взял к себе в команду, а язык у Сильвера — что мед, даже капитан его слушает.
джеймс флинт/джон сильвер, PacificRim!AU, рейтинг R
Сильвер нагнал его в коридоре; ухмыльнулся, на ходу застегивая воротник, приятельски похлопал по плечу. Джеймс привычно стерпел его раздражающую фамильярность — как терпел регулярные медицинские осмотры, вопросы штатного психотерапевта и вынужденную трезвость.

— Ты сегодня просто светишься, — безмятежно заметил Сильвер. — Что такое, смертельные схватки потеряли былую новизну и уже не радуют так, как прежде?

— Зато ты, я смотрю, втянулся, — фыркнул Джеймс, и Сильвер одарил его улыбкой, не иначе как позаимствованной из арсенала Люцифера.

— Я предвкушаю то, что будет после, — заверил он и добавил еще что-то, но разъехавшиеся ворота ангара впустили шум, как морскую волну, поглотив все прочие звуки.

Место «Рейнджера» уже пустовало. «Морж» тихо гудел, ожидая их; пушки Гаусса, установленные по обе стороны от пилотской кабины, отливали синим, и Джеймс ощутил привычное нетерпение. Место десантирования — Чарльстон — алой точкой пульсировало на всех мониторах.


Их пробный нейроконтакт закончился вполне типично: Джеймсу пришлось иметь дело с недовольством маршала Гатри, а Сильверу — с рвотой; необычность ситуации заключалась в том, что, от души проблевавшись, Сильвер настоял на повторной попытке. Второй раз вышел на удивление удачным; третий закончился беспорядочным сексом, в который вылилось душное, почти болезненное возбуждение, едва они добрались до жилых отсеков. Джеймс еще не вполне ощущал себя в собственном теле — обрывки чужих ощущений скорее тревожили, чем возбуждали, но от адреналина тряслись пальцы; Сильвер, отчаянно пытаясь отдрочить ему сквозь два слоя одежды, дрожал всем телом и ошалело бормотал что-то бессмысленно пошлое.

«Какой приятный побочный эффект, — прошептал он, едва отдышавшись после первого оргазма. — Хочу еще».

Воспоминания о детстве Сильвера неизменно захлестывали Джеймса ощущениями голода, беспомощности и страха — и отступали, едва синхронизация стабилизировалась, оставляя на память о себе лишь легкую боль в затылке да привкус мятной жвачки во рту. Джеймс видел сюрреалистичные сны о бегстве из Лондона и документах об Урка-де-Лима, передача которых обеспечила Сильверу неприкосновенность на шаттердоме Нассау; подсознание превращало их в истории о картах сокровищ и галеонах, нагруженных золотом.

Сильвер был слишком шумным, слишком жизнерадостным для того, кому так не повезло в жизни, слишком непохожим на Томаса — и все же Джеймс непреодолимо привыкал к нему, как к неприлично дешевому, но вкусному пиву.


«Вовремя», — сообщил «Рейнджер» голосом Рэкхема с набившими оскомину интонациями Вейна.

Корпус их егеря был изрядно покорежен, а в районе плеча — пробит насквозь.

«Он с панцирем, — продолжил «Рейнджер». — Но с боков мягкий, как французская булка. Заставим его встать на задние лапы. Не упустите момент»

«Маршалу это не понравится», — предупредил Джеймс.

«Маршалу вообще нихрена не нравится», — согласился «Рейнджер».

Идея наверняка зародилась в мозгу Вейна — но раз Рэкхем позволил ему ее озвучить, шансы на успех были высоки. Кайдзю — невероятно длинный, будто ящерица, и с крепкой броней вдоль хребта (Джеймс ощутил, как Сильвера захлестнула смесь восхищения и ужаса) — предпринял пару неудачных попыток сбить «Рейнджера» с ног и, издав горловое рычание, похожее на металлический скрежет, поднялся на задние лапы, оказавшись выше егеря, навалился всей зеленовато-голубой тушей.

«Морж» атаковал его в бок — действительно оказавшийся мягким и податливым; они дали по твари два выстрела, а потом нанесли удар всем корпусом — и та лопнула, взорвавшись едкой кислотой, как спелая слива.


— Доброе утро, что ли, — пробормотал Сильвер и потянулся.

Джеймс приподнял голову — и тут же уронил ее обратно; боль кольнула в затылок, тяжело пробежалась вдоль позвоночника.

— Что такое Урка-де-Лима? — спросил Сильвер и, судя по звуку, сделал глоток; принюхавшись, Джеймс уловил аромат кофе. — Да не дергайся ты. Сейчас пройдет.

Боль и правда медленно затихала. Джеймс снова рискнул приподнять голову — на этот раз вполне успешно.

— Что с Вейном и Рэкхемом? — спросил он — голос звучал до отвращения хрипло.

Сильвер, сидевший в изножье его постели, хмыкнул.

— И вот я вижу, что в историях о бессердечности Джеймса МакГроу нет ни капли правды... Доктор сказал, жить будут. Маршал сказала... много нелестных слов в их адрес. Нам, разумеется, тоже досталось — тебе повезло, что ты это пропустил. Так что насчет Урка-де-Лима? Когда мы провалились, в твоих воспоминаниях я видел, как вы с маршалом говорили о ней.

— Ты украл их документы — и не знаешь, кому они принадлежали? — возмутился Джеймс, и Сильвер улыбнулся.

— Мне хватило соображения понять, что они ценны. Как видишь, я не прогадал.

Джеймс представил себе, как объясняет Сильверу про секретный комплекс лабораторий, и скупо сказал:

— Это оружие.

Сильвер с готовностью кивнул.

— Оружие нынче высоко ценится, — согласился он и потянул с Джеймса одеяло — чертов сластолюбивый ублюдок.

— Серьезно, сейчас?

— Я думал, секс после драки входит в условия нашего договора, — невозмутимо заявил Сильвер.

Он наклонился к паху Джеймса, потерся сперва щекой, а потом губами, жарко выдохнул приоткрытым ртом. Наблюдать за ним, ничего не делая, было немного странно — но Джеймс утешился мыслью, что уткнет его носом в подушку чуть позже.

— Нет у нас никакого договора, — возразил он из чистого желания поспорить; в голосе снова прорезалась хрипотца.

Сильвер улыбнулся и прихватил его член губами сквозь ткань; глаза у него заблестели, зрачки расширились, скрадывая радужку.

Черт побери, Джеймс готов был признать, что в побочном эффекте от дрифта есть свои плюсы.
вудс роджерс и лихорадка
Нассау тянется к Вудсу гибкими лианами, темными щупальцами, вдыхает заразу ему в легкие, душит, оставляя колкие поцелуи на груди, кусает за кончики пальцев. У Нассау привкус моря и гнили, Нассау — шлюха, отдающаяся тому, кто больше заплатит, но всегда готовая обчистить клиента, и никогда она не станет приличной леди, никогда не будет носить нижние юбки и убирать в строгую прическу волосы. Нассау смеется над ним, плюет ему в лицо, лезет в штаны и в душу, жарко прижимается, жарко, жарко...

Вудс откидывает одеяло. Кто-то ловит его руки. Он в Англии, и Нассау ему только чудится; в Лондоне осень — месят грязь лошади, тащащие по улочкам кэбы, звонко кричит мальчишка, продающий газеты... Боже, Сара, как душно, открой окно...

Все это ему только чудится: он услышал историю о Джеймсе МакГроу, который был офицером, а стал пиратом, предатель, изменник, чудовище, что еще там о нем говорят? Нассау пророс сквозь него, как через дно прогнившей лодки, выбил все цивилизованное, все английское, обласкал своим варварским солнцем, которое осело золотым загаром на коже.

Вудсу кажется, он лежит на дне шлюпки — та причаливает к берегу, и он открывает глаза, видит обшарпанные стены, дышит сухим горячим воздухом, давится кашлем. Нассау побеждает. Нассау тяжело наваливается сверху, прижимает за плечи, заживо жрет; у нее окровавленный рот, и глаза — темные, безумные, злые...

Зеленые.

Конечно, зеленые — как у капитана, который когда-то был офицером, а стал пиратом; каннибалы верят: вкусив мяса человека, отчасти становишься им. Зеленоглазый Нассау сдавливает пальцы на шее Вудса, прижимается ртом к губам, вливая ледяную морскую воду, заставляет захлебываться, давиться, победить его невозможно, проиграть ему...

Постель кишит крабами. Постель покачивается на волнах. Постель заметает мелким песком с обломками раковин. Вудс делает вдох за вдохом, и каждый из них — как шаг против ветра. Нассау сидит в изножье, и на шее его болтается крестик. Трогает ледяными пальцами, беспардонно, везде. Позвать бы Сару, чтобы закрыла окна...

Нассау хочет его убить, отравив своей лихорадкой, но, вкусив мяса человека, отчасти становишься им. Нассау — алчная шлюха, пьяный ублюдок, бывший раб, жадный до крови подонок. Нассау — офицер, который когда-то стал пиратом.

Нассау улыбается, будто слышит его мысли, и касается ладонью, уже не такой холодной, — щеки.

На рассвете Вудс с облегчением понимает, что в постели его — лишь влажные от пота простыни.

@темы: трупные ОСы, многабукв, Флинт/Сильвер, Сут - графоман, Корво/Мартин, Адам/Фрэнсис, Адам/Меган, Dishonored, Deus Ex, Black Sails

URL
Комментарии
2016-10-23 в 21:14 

Undead
6. Улыбайся. 6.1. Не рычи, когда улыбаешься.
можно я унесу к себе родную кровь и буду чахнуть над ней, как кощей над златом?:heart:

2016-10-23 в 21:24 

темная сестренка
Душою, Господи, я зол. Сжигает огонь греховный тело. Море, что я вместил в себе, утратило свой берег.
Undead, йес ю кэн!

URL
2016-10-23 в 21:35 

Undead
6. Улыбайся. 6.1. Не рычи, когда улыбаешься.
слава цареубийце, благодарю премного!

2016-10-23 в 21:49 

темная сестренка
Душою, Господи, я зол. Сжигает огонь греховный тело. Море, что я вместил в себе, утратило свой берег.
URL
   

Массаракш

главная